Андрей Пермяков (grizzlins) wrote,
Андрей Пермяков
grizzlins

Categories:

И кроме того,

сегодня 60 лет со дня рождения Владимира Полетаева. Он прыгнул из окошка в 1970-м, ему было 18.

Из значимых(тм) публикаций можно отметить эту http://magazines.russ.ru/arion/1996/3/polet.html

и позавидовать слегка.

А так - очень хороший поэт, насколько можно сие предсказать в егошние 18.

"а я боялся расколоть её фарфоровое тело", "осторожные колени" и всё прочее под катом. Ну, кроме одного, где он про народовольцев успел написать. Время такое было.

III

Только метнул -- побежал и схватили,
Шапку сорвали и руки скрутили,
И обступили -- куда убежать?
Только б дышать.
А за это расплата,
Все отдавать, чем гордился когда-то,
Все предавать, чем вчера дорожил,
Всех выдавать, с кем Отчизне служил.
Только бы жить...
Но пришлось по-иному.
Казнь.
От презренья не спрятать лица.
В бурю ты можешь не выйти из дома,
В путь соберешься -- иди до конца.




ПОЧТИ ВСЕРЬЕЗ О ВЗРОСЛОСТИ МОЕЙ

I

Мы жили в городе одном...
Скрипели темные перила...
Фонарь качался за окном,
и женщина меня любила.

Над миром бренной суеты,
витал пророк, дела забросив...
От нестерпимой правоты
горели щеки на морозе...

Метель январская мела
и тротуары заметала,
а женщина меня ждала,
ждала и двери открывала.

А я боялся расколоть
ее фарфоровое тело...
И не боялся чушь пороть
легко, уверенно и смело...

Зима гуляла по дворам,
дымилась, белая от ветра,
зима, отпущенная нам
так неожиданно и щедро...

II

Когда красавицы, зевая,
глядят утрами в зеркала,
на тонком холоде стекла
свое дыханье забывая...

Полузабитые трамваи
уже гремят из-за угла,
наполовину выплывая,
а улица еще бела,
оставленная, неживая...

Я вспоминаю: ты была
иная -- ты была иная,
а снега не было. Летела
сырая белая крупа...

Как знать, чего от нас хотела
любовь, которая слепа.
Ты как-то сразу повзрослела
с другим...

III
"РОМАНС"

По снегу белому, по снегу,
по непротоптанной тропе,
по неоставленному следу
мы возвращаемся к себе.

По стынущему первопутку,
невидимому впереди.
О, погоди одну минутку,
одну минутку погоди.

Ты погляди, как я стараюсь,
как я иду и не собьюсь.
Как я прощаться собираюсь
и все никак не соберусь.

Долги прилежно возвращаю.
Монетки катятся звеня.
Любимая, я все прощаю,
прости меня, прости меня.

IV

Ты помнишь? Медленное лето,
круженье падающих звезд
и клятвы сладкие -- до слез,
до расставанья, до рассвета.

Мы были счастливы тогда.
Потом года и города, --
редели темные аллеи,
плоды бесплотные алели...
Нас разметала суета.
А между тем, в усталой чаще
фонтана старая вода
хранила отраженья наши,
обнявшиеся навсегда.

"Довольно, плакальщица сада,
рыдай, не обрывая струи,
твоя последняя услада
рыданья жаркие твои".


* * *

Окно выходит на задворки,
на жестяные гаражи.
Учебник в почерневшей корке
на подоконнике лежит.

А дальше -- желтые ограды,
подслеповатые дома,
и воробьи не в меру рады,
что вот кончается зима.

А ты молчишь, меня не слышишь,
едва страницы шевелишь,
и вдаль на облака и крыши,
за раму черную глядишь.

А там, гудками пробивая
окраинную благодать,
легла дорога окружная --
не развести, не разорвать.

* * *

Сегодня белый плоский теплоход
(над ним зигзаг -- реки изображенье)
нам предлагает странствия начать.
...А где-нибудь играют Мендельсона,
и это время выпускных балов
и всяких глупостей. Теперь ведь лето
и можно делать глупости. И окна
распахнуты. И каждое окно --
цветной фонарик. Улицей плывет
чудесный запах булочных, молочных,
кондитерских. До локтя рукава
закатаны. Сливаются кварталы
В зеленое и шумное пятно.

А на вокзалах в мокром целлофане
серебряную продают сирень,
и, осыпаясь, темные соцветья
таинственное обещают счастье,
и мокрые уходят электрички
за железнодорожный горизонт,
и где-нибудь захочется сойти
и больше никуда не возвращаться.

Вы знаете, что я чуть-чуть романтик,
чуть-чуть нахал. Вы знаете, что я
разглядываю с равным изумленьем
созвездья Девы хрупкую звезду
и ваши осторожные колени...

IV

Не приходите! Что вам до меня?
Цветы Голгофы: я вам не родня,
цветы Голгофы, красные причастья,
кровавящие детские запястья.
Не приходите! Я умру легко --
уткнусь кутенком господу в ладони...
Горячий хлеб вздыхает глубоко,
молочница приносит молоко,
холодное, в серебряном бидоне,
а девочка на голубом балконе
считает звезды: три -- четыре -- пять...
Не приходите! Разве вам угнаться? --
Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать...
Не приходите! Дайте досчитать.

V

Одежда быть должна простой и строгой.
Пришли мне платье черное сюда.
Я в нем пойду последнею дорогой.
Оно пристойно в скорбный день суда.

А я из тех, кто, выбрав путь, им следует.
Ты обо мне, родная, не рыдай.
Отец напрасно сердится и сетует...
Что я его любила, передай.

У нас с ним просто убежденья разные,
И нам двоим от этого больней.
Он гибели моей не станет праздновать
и поминать хулой моих друзей.

Ты не ищи протекции и случая
и у царя мне жизни не проси,
а я утешусь тем, что время лучшее
когда-нибудь настанет на Руси.

Я вижу свет в глазах мятежной юности,
а для судей грядущее темно...
Письмо родимой матушке, -- а вдуматься,
оно совсем не к ней обращено.

VI

Свобода, да, о вечная свобода,
свобода жить, свобода умирать,
и белый снег, какая благодать,
с январского повалит небосвода.

А там весна и грохот ледохода,
ручьям и рекам русла выбирать...
Потом страда -- спины не разгибать...
Ржи золото, деревьев позолота --
все позади. Уже ноябрь дохнул.
Пригорки листьев вместо листопада,
пустых кустов колючая ограда,
деревьев голых черный караул
и первый снег. Раскрытая тетрадь
белым-бела, как смертная рубаха...
Свобода жить. Свобода жить без страха.
Без страха жить. Без страха умирать...


* * *

Мне бы жить легко и неторопко
в подмосковном городе одном,
где деревья, стриженные в скобку,
до утра гуляют под окном.

Сахарок размешивать в стакане,
по ветру пустить черновики,
а потом на выцветшем диване
развалиться, скинув башмаки.

Погляжу, а улица все та же --
хорошо асфальту и траве,
да собаку рыжую поглажу
по лохматой, мудрой голове.


* * *

А у нас на Зубовском бульваре
рупора играют во дворах.
А у нас на Зубовском бульваре
дождь вразброд и окна нараспах.

Дождь вразброд и улица -- вкосую,
светофор вкосую на углу.
Женщину поющую рисую,
осторожно -- пальцем по стеклу...

Не наказывая, не прощая,
тихо наклоняется ко мне
молодость моя или чужая --
женщина -- поющая в окне.

* * *

За кузовом кузов --
грибная пора...
Пижамы арбузов
и дынь кожура...

На вольном просторе
до звездных миров
восходят застолья
осенних пиров...

Наполнили брашна,
но губы свело.
Обидно и страшно, --
уходит тепло.

* * *

А в январе -- как в январе,
не первый снег и не последний,
а во дворе, как во дворе,
все те же хлопоты и сплетни.
А где-то шестнадцатилетний,
неосторожный человек
идет моим неверным следом --
неверным следом -- белым светом...
Кому-то станет первым снегом,
быть может, мой последний снег...
Tags: филология
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments