Андрей Пермяков (grizzlins) wrote,
Андрей Пермяков
grizzlins

наши поздравления

Между прочим, сегодня День рождения у Олега Дозморова odozmorov. Это очень хорошо. Потому что он классный, хоть и ездит теперь где-то далеко. Ну, ничо. Он скоро обратно приедет и книжку выпустит.

А я пока чуть стихов его выложу. Тока опубликованных, ибо нефиг. Хотя ВНЕЗАПНО установил: самое-самое то, ну, одно из самых-самых, про "Здесь каналы правда бесконечны..." вроде как и не напечатано. А так - хорошо всё.

UPD: Вру, нашёл его. Крайнее тут, в подборке

* * *

А что случилось? А собственно, ничего.
На рассвете тихо поднялся ветер.
Облака недосчитались товарища одного,
если, конечно, облачный фронт заметил.

Заметили, да. Далече он улетел.
Где ликует теперь его смутный облик?
Лёгкий, как дым, отлетел за невозвратный предел,
да простит мне Ожегов это слово, облак.



* * *

“…учиться реагировать на мир
словесным образом. Не попросту словесным,
а строго в рифму, соблюдать размер,
предписанный столетьями традиций.
Не правда ли, меж жребиев других
великая, прославленная участь?”

Мир сочиняет грязную весну.
Таджики сортируют русский мусор
спокойно и торжественно, и я
завидую им почему-то — люди.
Забыть бы русский, жить что твой таджик,
уехать далеко, где мы таджики.

Нет словарей, энциклопедий, книг,
не нужно грамоты, правописанья.
Из всех-то слов остались “я”, “ты”, “он”,
“сыр”, “телефон”, “лепёшки”, “кукуруза”.
Простая жизнь: найти себе работу
и место, чтоб раздеться и уснуть.

Когда-нибудь вернёмся — тут ислам,
как и во всём благословенном мире.
Нас вспомнят два-три друга, мы придём
на кладбище к возлюбленным могилам.
И на надгробьях прочитаем буквы,
как университетскую латынь.

***
Словно в повести Трифонова “Обмен”,
в рассказе Чехова “Тяжелые люди”,
так и живем, и, в общем-то, перемен
не предвидится, быту конца не будет.

Живем-то мы, а литература сама по себе
существует, но отчего боишься,
что узнают читатели о житье-бытье
из найденного в Яндексе четверостишья?

Что за комплексы! Искоренить, наплевать
и спокойно мучить себя и близких.
Но что-то мешает лирику не кокетничать,
а привести подробности — и навечно в списках.

***
Темнеет рано. Осень словно вор.
Во тьме играют дети возле школы.
Роняет парк свой головной убор —
вот он и голый.

И плоский Балэм сколько видит глаз
заледенел в огнях горизонтально,
но я в колонке зажигаю газ,
и все нормально.

И утром в небе розовом висит
(мир не прекрасен, но не безнадежен)
такой простой, наивный реквизит,
что Он — возможен.

***
* * *

Кофе, бисквит, пирожок европейский – три пятьдесят.
Трое пернатых с улыбкой злодейской глазом косят.
Ждут продолжения жрачки, банкета. Все его ждем.
Там, на Урале. На краешке света. Здесь, под дождем.
Чем тут заняться, сразу не знаешь. Марш на губе?
Что-то такое тут понимаешь вдруг о себе.
В этой дыре, где повсюду штакетины, розы, кусты,
дождь заживляет от ножниц отметины, вьются цветы.
Что-то улавливаешь в отупении, словно рыбак –
в мартовской проруби в обморожении рыбий косяк.
Что в нем – так, мелочь, не стоит и времени? Окунь, лещ, сом?
Воспоминание гладит по темени, всё об одном.
В ад приглашение, роз подношение? Ямб да хорей.
Видно, элегия не утешение. Лей, дождик, лей.

***
Бесчинствуют чайки. Воняет отлив.
Проносятся байкеры. Жарятся стейки.
Транслирует радио модный мотив.
С улыбкой слепая сидит на скамейке,
свой сэндвич и колу доев и допив.

Я знаю ее – в восемь сорок утра
она забирается в школьный автобус,
с расправленной тростью, похожа на глобус
в очках голова, предъявляет свой пропуск,
и татуирована змейкой икра.

Идешь, извлекаешь печаль из всего.
Задернуты шторы на третьем в квартире.
Два семьдесят брекфаст и ланч за четыре.
Звук, запах и трость раскладная – о мире
ну что она знает? Почти ничего.

Что чайки голодные громко орут,
что справа трындят мужики по-валлийски,
что путь до автобуса очень неблизкий,
что лист можжевельника пахнет не виски,
а джином, что триста шагов – пять минут?

А я? Что я знаю? Что катер идет,
что море пылает, сетчатку сжигая,
что, дико и страшно открыв детский рот,
с улыбкой встает со скамейки слепая,
что эти стихи никогда не прочтет.

***
Отпахал неделю, в выходные залил шары,
сидит на детской площадке в отсутствие детворы.

На балконе стоит писатель, умеет одно — писать,
исключён из цепочки метро — работа — кровать.

Страна не хочет читать, всем на него плевать,
кроме того, пред которым придётся встать.

Сидит безъязыкий класс, пьёт своё пиво-квас.
Прищуривает глаз для отвода глаз.

Что-то невыразимое вьётся над ним, как дым,
словно некая мысль. Поговорить бы с ним.

Оба докуривают, этот прёт в магазин.
Другой — думать, что Карамзин.

***
Ради однокомнатной квартиры
тяжело трудиться десять лет.
“Ах, прощай, бряцанье праздной лиры,
я теперь рабочий, не поэт”, –

сетовать. Из молодости выйдя,
распрощаться с радостью навек.
В зеркале – ланиты, очи, выя.
“Здравствуй, ординарный человек”, –

умываясь, бреясь, чистя зубы,
по утрам приветствовать его.
Заменить проводку, ванну, трубы,
раковину. Больше ничего.

Творческую накопить усталость.
Распахнуть окно в убогий сад.
Если бы все это написалось
не сейчас, а десять лет назад!

СОНЕТ

Я подключал стиральную машину
субботу напролет. Загвоздка в том,
что осложнял понятную картину
изгиб трубы под непрямым углом.
Мне надлежало врезать разветвитель
и подвести подводку к той трубе,
но той трубы мешал изгиб мучитель-
нейший, как поворот в чужой судьбе.
Олег, за поворотом, все возможно,
твержу себе, окажешься в раю,
раз в жизни поступи неосторожно.
Промучившись полдня, осознаю,
что сложно обойти его, но можно.
Стою в раздумье, бездны на краю.




* * *

В Эрмитаже и Лувре, Британском музее,
слава богу, есть лавочки. Быстро косея
меж японских туристов и школьных красот,
закрываю глаза и секунд на шестьсот
отключаюсь. И вижу такую картину:
сосны, майскую нижнеисетскую глину,
что мне снится уже пятилетку, заметь.
Ненавижу искусство. Хочу умереть.

АМСТЕРДАМ

Здесь каналы вправду бесконечны,
посмотри, они идут кольцом.
Это значит, предстоит нам встреча,
встреча предстоит, к лицу лицом.

Что тут скажешь? Видишь, у собора,
в барчике — ровеснике Петра,
все как прежде. Заходи, и скоро
не поймешь где нынче, где вчера.

Если есть у господа пространство,
где мечты за деньги отдают,
я б купил голландское гражданство
после смерти, но не продадут.
Tags: друзья, ханука, це - Тата!
Subscribe

  • Думаю

    А ведь снижение популярности ЖЖ связано только с одним: с монетизацией блогов. Когда тут началась шоладемизация трафика и всё такое, народ побежал в…

  • Ворчу

    В упор не понимаю политику ресурса. ЖЖ перестал тегать мои посты. Летом, когда я сюда вернулся, просмотров было меньше, чем сейчас, но в день…

  • Про животных

    Кошка Шапка забралась в пакет и теперь сидит в пакете, её можно переносить. А так - ничего хорошего. Тут перемело дороги и мы поехали в…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments