стиходыбр
Вчера, пребывая в весьма дурном настроении, я написал 11 стишков. Точнее, 9 написал, а 2 поправил. Все стихи о смерти. Я вообще о ней писать не очень люблю, но и хреново-то так, как сейчас мне никогда не было. Короче, решил, что если полегчает, то выкладывать опусы не буду, а если нет... В общем, выкладываю. Не все, но 7 из них. Кто что скажет?
549-й маршрут
Фонари отражаются пластиком в рыжие пятна.
- Господа, ёб твой мать, не толпитесь, пройдите в салон.
- Он уехал и умер. Уехал и умер, понятно?
Плачет мелкая в красный, довольно большой телефон.
Он уехал и умер. Уехал и умер. Я тоже
заиграюсь в больного поэта, уеду, умру.
Капля белого света, скользнув по нагревшейся коже,
превращается в эту, кощееву что ли, иглу.
Каменное
Я в детстве прополз Кунгурскую ледяную пещеру.
Не по оплаченным вами маршрутам, светлым и относительно чистым,
а где камнепады, озёра и грязь безо всякой меры —
до сих пор могу убедительно врать вполне искушённым туристам.
Мама работала там внештатным экскурсоводом.
Вообще, служила учительницей, но иногда, по субботам,
получив специальную форму, превращалась в героя
(в восемьдесят втором еще не придумали Лару Крофт).
Мы надевали по парочке самых потрёпанных кофт,
и шли к спелеологам, спелеологов было двое.
Старшего звали Андрей Эдуарович Мирт.
Он в гроте Медвежий налил мне разбавленный спирт.
Капли взрывались о камни навроде жучиных гранат.
Звучали смешные слова: сталактит, сталагмит, сталагнат,
налобный фонарь рисовал на воде отвратительный след.
Пока что я взрослый, но всего через несколько лет
приедут эвакуаторы, утащат по лестнице, сбитого в одеяло:
«Сколько ж он там пролежал, вот холера».
«Одинокий, ясное дело». «Капает, держи его прямо».
А мне уже Нангияла,
Кунгурская ледяная пещера.
Спелеологи. Спирт. Мама.
***
В июне в самую жару
ты не умрёшь, а я умру.
И стану так тебе лежать,
что нифига не убежать.
Ты будешь рыхлой и больной,
с кровати станет капать гной,
дворняга угрызёт паркет.
А смерти нет. Да, смерти нет.
Школьное
Ветер снимает дождинки, переносит недалеко:
от рубероида к луже с кипящим карбидом.
Живая вода опускается в мёртвое молоко,
оставляя отметины несовершенного вида.
Апрель обижает инеем первого муравья.
Невероятные птицы звучат из стеклянного леса.
Я это ты это я это ты это я —
падают капли с надломленного навеса.
Тают над гаражами другие невероятные птицы,
с кладбища или с Горсада доносится подлая медь.
Тонкие тени ложатся на тонкие лица
тех, кто успел, и других — кто боялся успеть.
***
А ещё здесь бывают сильные такие дожди.
Не то чтобы ливни, но просто — такие сильные.
У соседа на веках наколото: «Не буди».
В стаканчике тает обидчивое ванильное.
Чуточку путаюсь в лицах и временах.
Но вообще не скучаю, читаю хорошие книги.
Самые лучшие чаще всего о драконах и снах.
Про неудачников хуже — вроде региональной лиги.
Возраст тридцать четыре. Нет, можно было любой,
Но я захотел быть на год моложе, чем в день нашей встречи
Видел соседских гурий, сравнивал их с тобой.
Долго не мог привыкнуть к центральнороссийской речи.
Пока тебе… сколько там? Я не помню, сколько тебе
Но знаю, что встретимся через двадцать четыре года.
За тобою отправят Антошку, он в парке играл на трубе.
К звёздам под музыку — снова такая мода.
Самое главное: ходят слухи, что это не навсегда.
Я теперь верю в сказку про зайца, сундук и иголку.
Умирать первый раз — ерунда и второй ерунда.
Ты всё равно боялась остаться со мной надолго.
***
Здравствуй. С наступившим Новым годом.
Лёгкий праздник утренней вины.
Ровный свет. Предсмертная икота
липкой, незадавшейся страны.
Не бывает, правда не бывает
просто так — на умереть-уснуть:
проигравших время убивает.
Остальные выбирают путь.
О полётах
Бологое печального облика,
Петербург и ещё города.
Входим в облако, вышли из облака.
Вечер гаснет. Редеет гряда.
Вот навстречу какие-то двое
Перья, шляпки, брильянты в часах
Чуть касаясь руки: «Всё — пустое».
Пляшет море в сплошных небесах.
549-й маршрут
Фонари отражаются пластиком в рыжие пятна.
- Господа, ёб твой мать, не толпитесь, пройдите в салон.
- Он уехал и умер. Уехал и умер, понятно?
Плачет мелкая в красный, довольно большой телефон.
Он уехал и умер. Уехал и умер. Я тоже
заиграюсь в больного поэта, уеду, умру.
Капля белого света, скользнув по нагревшейся коже,
превращается в эту, кощееву что ли, иглу.
Каменное
Я в детстве прополз Кунгурскую ледяную пещеру.
Не по оплаченным вами маршрутам, светлым и относительно чистым,
а где камнепады, озёра и грязь безо всякой меры —
до сих пор могу убедительно врать вполне искушённым туристам.
Мама работала там внештатным экскурсоводом.
Вообще, служила учительницей, но иногда, по субботам,
получив специальную форму, превращалась в героя
(в восемьдесят втором еще не придумали Лару Крофт).
Мы надевали по парочке самых потрёпанных кофт,
и шли к спелеологам, спелеологов было двое.
Старшего звали Андрей Эдуарович Мирт.
Он в гроте Медвежий налил мне разбавленный спирт.
Капли взрывались о камни навроде жучиных гранат.
Звучали смешные слова: сталактит, сталагмит, сталагнат,
налобный фонарь рисовал на воде отвратительный след.
Пока что я взрослый, но всего через несколько лет
приедут эвакуаторы, утащат по лестнице, сбитого в одеяло:
«Сколько ж он там пролежал, вот холера».
«Одинокий, ясное дело». «Капает, держи его прямо».
А мне уже Нангияла,
Кунгурская ледяная пещера.
Спелеологи. Спирт. Мама.
***
В июне в самую жару
ты не умрёшь, а я умру.
И стану так тебе лежать,
что нифига не убежать.
Ты будешь рыхлой и больной,
с кровати станет капать гной,
дворняга угрызёт паркет.
А смерти нет. Да, смерти нет.
Школьное
Ветер снимает дождинки, переносит недалеко:
от рубероида к луже с кипящим карбидом.
Живая вода опускается в мёртвое молоко,
оставляя отметины несовершенного вида.
Апрель обижает инеем первого муравья.
Невероятные птицы звучат из стеклянного леса.
Я это ты это я это ты это я —
падают капли с надломленного навеса.
Тают над гаражами другие невероятные птицы,
с кладбища или с Горсада доносится подлая медь.
Тонкие тени ложатся на тонкие лица
тех, кто успел, и других — кто боялся успеть.
***
А ещё здесь бывают сильные такие дожди.
Не то чтобы ливни, но просто — такие сильные.
У соседа на веках наколото: «Не буди».
В стаканчике тает обидчивое ванильное.
Чуточку путаюсь в лицах и временах.
Но вообще не скучаю, читаю хорошие книги.
Самые лучшие чаще всего о драконах и снах.
Про неудачников хуже — вроде региональной лиги.
Возраст тридцать четыре. Нет, можно было любой,
Но я захотел быть на год моложе, чем в день нашей встречи
Видел соседских гурий, сравнивал их с тобой.
Долго не мог привыкнуть к центральнороссийской речи.
Пока тебе… сколько там? Я не помню, сколько тебе
Но знаю, что встретимся через двадцать четыре года.
За тобою отправят Антошку, он в парке играл на трубе.
К звёздам под музыку — снова такая мода.
Самое главное: ходят слухи, что это не навсегда.
Я теперь верю в сказку про зайца, сундук и иголку.
Умирать первый раз — ерунда и второй ерунда.
Ты всё равно боялась остаться со мной надолго.
***
Здравствуй. С наступившим Новым годом.
Лёгкий праздник утренней вины.
Ровный свет. Предсмертная икота
липкой, незадавшейся страны.
Не бывает, правда не бывает
просто так — на умереть-уснуть:
проигравших время убивает.
Остальные выбирают путь.
О полётах
Бологое печального облика,
Петербург и ещё города.
Входим в облако, вышли из облака.
Вечер гаснет. Редеет гряда.
Вот навстречу какие-то двое
Перья, шляпки, брильянты в часах
Чуть касаясь руки: «Всё — пустое».
Пляшет море в сплошных небесах.