Андрей Пермяков (grizzlins) wrote,
Андрей Пермяков
grizzlins

про книгу БабИщ. Давно обещал

Рецензия эта непременно появится в хорошем, годном журнале, но увы, в сильно сокращённом виде. Полный вариант только здесь. Сборник рекомендую к приобретению:)

***

А начну-ка я, пожалуй, с послесловий. Благо их шесть и они — худшее что есть в книге. Совершенно поразительное явление: достойные авторы (Юрий Орлицкий, Данила Давыдов, Владимир Герцик, Дмитрий Чернышев, Александр Макаров-Кротков, Владимир Тучков), явный интерес к проекту как культурному феномену и почти абсолютный отказ от анализа стихов.
Юрий Орлицкий начинает свою заметку так: Если рассматривать эту книгу не как сборник стихотворных произведений, а как некий человеческий документ…. Объясните мне, пожалуйста, с какого перепугу сборник стихотворных произведений следует рассматривать НЕ как сборник стихотворных произведений? Такой подход оправдан разве что в случае исследования графоманской самодеятельности. На нечто подобное намекает Владимир Герцик: Очевидно, к литературе всё это не имеет отношения. А к чему имеет? К ролевой игре под названием «Литературный процесс». Какого-либо анализа текстов в подтверждение своей позиции рецензент, тем не менее, не приводит. Вообще, авторы послесловий цитируют стихи мало и неохотно. Относительное исключение — Данила Давыдов, но и он предпочитает говорить не об особенностях поэтики, а о мировоззрении: Мы имеем дело с поэзией подчёркнуто индивидуалистического субъекта — не женщины, как лирически-страдательного существа… нет, именно просто существа, активно рефлектирующего над собственной невозможностью стать бездумной и счастливой частью внешнего мира. Отлично. Только написав

Я, я, я — что за дикое слово
Неужели вон тот — это я?
Разве мама любила такого,
Жёлто-серого, полуседого
И всезнающего, как змея?


Ходасевич разве не «рефлектировал над собственной невозможностью»? Осознание гендерной принадлежности или отказ от такого осознания тут, кажется, ни причём.

Александр Макаров-Кротков вроде бы делает попытку индивидуализации авторов: «Филологические изыски» Юлии Скородумовой, «пост-пост-пост-концепт-обериутские откровения» Дарьи Суховей, умные, точные, ироничные верлибры Марины Хаген и фиксирующие тончайшие оттенки объёмного спектра эмоций стихи Анны Голубковой. Стало яснее? Мне — нет. Почему, например, филологический изыск не может быть пост-пост-пост-концепт-обериутским ироничным верлибром, фиксирующим тончайшие оттенки спектра эмоций? Отличия авторов, таким образом, не артикулированы.

Владимир Тучков в трёх с половиной абзацах своего отзыва по отношению к поэтам ещё лаконичнее: аналитичная Суховей… пристальная Хаген. Всё?
Послесловие Дмитрия Чернышева единственное, где позиция автора по отношению к материалу как-то определена. Видимо, сборник ему не понравился: Создаётся впечатление, что мы стали свидетелями захватывающего эксперимента, пусть пока и не совсем удачного. Чтобы творить в изменившейся социокультурной ситуации, женщинам необходимы новые чисто языковые средства. Созданием такого (какого??? - А.П.) поэтического языка как раз и занимаются наши авторы. Не имея чести принадлежать к прекрасной половине человечества, скажу, что новые чисто языковые средства весьма нужны и мужчинам-авторам тоже. Буквально через два предложения читаем: Да, пока мы видим только очередные (после кого? кто стоял в этой очереди ранее? -А.П.) попытки разрушения старого языка. Всё-таки: авторы разрушают старый язык или создают новый? Один язык или четыре (или допустим, два-три) разных? Нужно ли в условиях недостатка «языковых средств» создавать эти новые языки или «средства» встраиваются в рамки языка существующего? Ответить на эти вопросы можно прочитав включённые в сборник стихи. Тем и займёмся, благо стихи как минимум, есть.

Книга открывается подборкой Юлии Скородумовой. Читал с интересом, отмечая что:
- в очередной раз понравилось
Моего первого мужа
можно было неплохо слушать.
Несколько хуже — смотреть.
Совсем никуда — танцевать,
зато иногда как петь!

- в очередной раз показалась лишней последняя строфа в «Женщины любят китов…»,
- снова пионерский значок с Лениным перевёл визуальный ряд в «Дюймовочка живёт у меня на пальце…» из динамического в статический,
- снова оставил равнодушным «Сокровенный Сократ»,
- из не виденных ранее текстов почти восхитила «Саломея» — кабы не «у них в глазах 1-с бухгалтерия» (ну, менеджеров среднего звена по мере анализа сборника придётся ещё вспомнить).
И вот дойдя до давно прочитанной, не раз слышанной в авторском исполнении и любимой «Мистерии Уф», я впал в интертекстуальность. Непонятным, совершенно идиотическим образом в голове всплыл фрагмент из романа Натальи Ключарёвой «Россия. Общий вагон». То место, где объемная престарелая поэтесса в газовом шарфике читает «Я боюсь собак, я боюсь кошек, я боюсь мышей, я боюсь тараканов». Понятно, что ничего общего с блистательным исполнением Юлией своего

Я бояться поэты, который собираться меня послушать.
Я бояться поэты, который побираться, что у меня покушать.
Я бояться поэты, который писать про меня как поссать,
Я бояться поэты, который хотеть меня петь и плясать….


тут нет и быть не может, но отделаться от возникшего ощущения не удалось. Перечитал предыдущие тексты, представляя их в старушачьем исполнении — восприятие не изменилось. Что вызывало симпатии, то и продолжило их вызывать после смены авторского образа. Даже значок с Лениным смотрелся на газовой старушке мило. А вот дальше откровенно не случилось. Ни «Мужчина и женщина», ни «История миллениума», ни «Мистерия апокалипсо» не понравились. Причём Мистерия — первый текст Юлии, не понравившийся мне активно, до неприятия. Отложил книгу, перечитал через некоторое время после ухода старушки из сознания — нет. Отношение осталось прежним. Но в целом подборка вполне достойная, другого от Скородумовой и не ожидал.

«Около восьми» Дарьи Суховей открываются довольно объёмным, на разворот, авторским предисловием, где поэт объясняет концепцию своих текстов:
- Восьмистишье должно быть непонятным. Если текст понятен, то непонятно должно быть хотя бы то, по какому принципу он отнесён к восьмистишьям.
- В восьмистишье должно быть 8 строк….Как выяснилось позднее, такой подход был в корне неверным.
- В восьмистишье речь чаще всего идёт о времени, о его обратимости, свойствах, фактуре, трансформируемости…
- Если восьмистишью мешать быть восьмистишьем…,оно всё равно останется восьмистишьем

и т.д.
Все парадоксы предуведомления — мнимые. В действительности уровень непонятности текстов не пугает, скажем, человека, знакомого со стихами авторов челябинско-кыштымского семинара Северная Зона. С тем, по какому принципу стихотворение относится к восьмистишьям, проблем тоже не возникает. Соблюдены и остальные пункты. Например,

видал страну, подёрнутую льдом
считал людей, ложащихся в тюрьму,
подвинулся умом —
всё ни к чему.


безусловно, полувосьмистишье, а не что либо иное. Вообще, русское восьмистишье — давно (по нынешним меркам) сложившаяся твёрдая форма, допускающая, как всякая твёрдая форма, довольно серьёзные отклонения. И, как почти всякая твёрдая форма, ограничивающая автора в методах. Ограничение сравнительно легко преодолевается, например, выбором материала. В данном случае произошло именно так. Возникает чувство, что эти стихи Дарьи Суховей выполнены не из слов, а из селенита. Ни одного прегрешения противу вкуса, прекрасная обработка — видимые трещинки оказываются авторскими задумками — и ощущение холодной, полупрозрачной поверхности. Даже сложно выбрать «лучшее» стихотворение подборки. Разве что, самое типичное:

13 (ЛЕТ)
(по прочтении книжки про время и слово)
когда былые времена
страшат свои страшилки
я помню чьи-то имена
пусть помню по ошибке
ещё считающей себя
по невскому в окне машинки
тогда вмещалось всё-всё
в шкатулке и стекляшке
где нет нельзя нехорошо
разбрасывать бумажки
и в зеркале сутулюсь я
я в клетчатой рубашке


Это хорошее стихотворение и, безусловно, вопреки числу строк, восьмистишье. И чего? Всё-таки искусство поэзии требует слов, а не только селенита и владения методами его обработки.

Завершающий подборку цикл «Разнострофная Россия» вполне целен, есть интересные строки вроде америка-напримерика скоропостижней россии, но, опять-таки, понятно, как и для чего это сделано. Минимум спонатнности, равнозначный минимуму поэтичности при довольно хороших, повторю, стихах. Это моё сугубо личное мнение.

Сразу после «Разнострофной России» следуют тексты Марины Хаген. Контраст очень сильный. И он был бы ещё сильнее, начнись её подборка с «Истории болезни» — на мой вкус, главной поэтической (не стиховой!) удачи сборника. Объём рецензии не позволяет привести текст целиком, придётся ограничиться его первой и двумя финальными строфами:

0.
папа, мы все каждый день умираем
и я, и ты, и твоя сестра
она не стала умирать быстрей
она стала умирать заметней

4.
отдам даром
крылышки ангела
крепление лентами
длина примерно 100-105 см,
сегодня вечером,
у метро Бауманская

нам не понадобились
5.
важно:
помнить о человеке когда его нет,
важно:
помнить о человеке когда он есть


Вообще, о стихах Марины Хаген (и в этом сборнике, и вообще) хочется сказать много хорошего. Тот самый случай, когда автор, осознавая цель, задаёт себе некие формальные ограничения и парадоксальным образом, становится свободным.
Мои замечания к подборке тоже могут показаться парадоксальными. Собственно, замечание одно: некоторые короткие тексты я б ещё сократил. Например, в

***
весна
потихоньку сползают с крыши
прозрачные щупальца осьминога
дотянутся ли до форточки
до весны

последние две строки несут формальную нагрузку, но поэтическую, кажется — нет.
То же самое относится к стихотворению

***
прошлые
обручальные кольца
вешают на верёвочку
и в часы раздумий перебирают:
вера, надежда, липа, липа

И ещё один текст хочется процитировать. На сей раз — без всяких пожеланий относительно его изменения. Просто очень хороший:

***
мужская версия:
учат снеговика
снег не на века

женская версия:
участь снеговика
снег не на века

У вас по-прежнему возникает желание говорить о «размывании гендера»?

Сборник завершается стихами Анны Голубковой. Признаться, их я ждал с особым нетерпением. Во-первых, Анна — один из самых интересных с моей точки зрения прозаиков, во-вторых, вокруг её стихов в последнее время было довольно много споров, а сами стихи наличествовали, кажется, только в разрозненных постах ЖЖ.
Первый же текст подборки поразил:

Секс по телефону,
Секс по Интернету.
А если мне нужно — дотронуться?!
Просто дотронуться
кончиками пальцев
до твоей тёплой кожи…


Вот опять скажите, при чём тут первые две строки? Да они абсолютно не нужны. А оставшиеся четыре — прекрасны. Дотронуться и ещё раз до-тро-нуть-ся потрясающая передача нежного жеста, чувствуется даже что пальцы без маникюра, смешные такие, загорелые. И скользят по щеке тыльной стороной от мочки уха к расстёгнутому воротнику, медленно. Что сразу приходит на память? Конечно мандельштамовский Звук осторожный и глухой… там тоже звук слышен, но неуловим и меньше чем четырьмя строчками его не передашь.
Совсем другое ощущение от текста

бывают лица
будто созданные для пощёчин
с круглыми упругими щеками
покрытыми розовым румянцем
и как же хорошо
впечатать со всего размаха
такую щёку
сухую жёсткую
слегка вогнутую
ладонь.


Тут всё сводится к звуку «Тыдыщь!» и всё. Нечего писать больше. И незачем.
Трогательно выглядят тексты про
«поколение сидящих по своим углам…
с непременной ненавистью к «уютному целлулоидному миру» и жаждой революции, чтобы станцевать на обломках этого самого «непередаваемо гнусного мира»

ирландскую джигу
вальс-бостон
краковяк
польку-бабочку
аргентинское танго
самбу сертаки фламенко


Самый набор танцев какбэ символизирует. Нет, радикализм высказывания вполне подтверждён радикализмом действия — в аннотации к сборнику указано: «В целях борьбы с товарно-денежными отношениями книга распространяется бесплатно», но, Аня, честное слово, это мы построили такой мир. Именно мы. В частности, ты и я. Да, не по своей воле, но так пирамиды тоже не волонтёры делали. И когда мир сметут, его сметут вместе с нами. Я искренне надеюсь, что жить в эту пору прекрасную…
Ну, и стихи

наступило новое утро
так похожее
на вчерашнее
завтра снова то же самое
сериал моей жизни
продолжается
эй кто-нибудь
нажмите
на красную
кнопку


человеку, привыкшему радоваться любому новому дню и прямо-таки подпрыгивать от счастья, что вчерашний день вопреки всему не стал последним, изумительно несимпатичны. Повторюсь: ничего профессионального, сугубо личное.
Зато

В метро девочка
с выпученными глазами,
несколько раз подведёнными
чёрной тушью.
Наверно, ей нравится
быть похожей на
медленную
глубоководную
рыбу,
еле ворочающую
плавниками
глубоко
под водой
там, где
нет солнца…


очень бы хотелось написать самому. Нет, ну, правда.

Есть в подборке Анны стихи, почти обречённые на популярность более широкую, чем заявленные в выходных данных 300 экземпляров. Например, «Большие беззубые поэты», «Страдая от температуры» и в особенности — «Напиши мне настоящее письмо». В последнем случае, однако, произошёл очередной при чтении этого сборника парадокс. Обычно мне всё равно написан текст рифмованным стихом или верлибром; крайне редко возникает желание чтобы текст «в рифму» стал свободен, и вот едва ли не в первый раз случилось отчётливое осознание что это стихотворение (именно это, о настоящем письме) прямо-таки вопиет о рифме. Громко так вопиет.

В завершение рецензии традиционно хочется пожелать продолжения праздника. Например, через год подержать в руках следующую книгу Бабищ. Увы. Зная даты написания отдельных стихов, начинающиеся с 199.., надежд на это не слишком много. С другой стороны, проекты ж могут расширяться. И вообще, всегда любопытно: что будет дальше. Это, пожалуй, интереснее всего.
Да! Я ничего не сказал об оформлении книги. Это ровно потому, что в области полиграфического дизайна абсолютно некомпетентен и суждений в этой области выносить не хочу.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments