April 5th, 2021

лягуха

Егоров

Вспомнили про Андрея Егорова снова. Совсем разные все стали, но такой печальный повод опять на минутку объединил:(

http://kultinfo.ru/novosti/3182/?fbclid=IwAR0Mll32lQEDFNkSS6VKqv7pO0bcxR938tJXrcl4J0LRYKmEXXcXLjOM5LA




Я вот чего там написал:

Путь

За первые несколько дней знакомства со стихами Андрея Егорова я переменил своё мнение о них трижды. Нет, об их качестве, о безусловном существовании, о возможных даже линиях развития вопросов не было с первого взгляда. Именно взгляда, хотя формат семинаров в санатории «Липки» предполагал личное представление собственных текстов автором и последующее их обсуждение. Но, конечно, распечатки творений хождение имели.

Собственно, до семинара о Егорове я уже слышал. Он приятно удивил коллег-литераторов годом ранее, в 2007-м, и новых его текстов ждали. Ожидание не разочаровало. Повторю, стихи понравились донельзя, но почти сразу возник вопрос: «Как это сделано? Не может быть, чтоб это вообще не было сделано, а вот прямо так и есть!»
А через пару дней общения оказалось, что всё ровно так. Всё тогдашнее самоощущение Егорова было в строках:

шла Саша по шоссе в короткой стрижке седые прядки
девятнадцати лет пережить предпоследний и предпредпоследний
страх от такого смеётся и мужики седеют

<…>

шла Саша по шоссе, а следом угрюмый ангел
препоясавшийся как муж, а всё мальчик
ножом по сердцу думал он ножом по сердцу
ты мне будешь брат я тебе сестра она говорила
ну что я что я что я мог ей ответить

Ну да. Угрюмого ангела он и напоминал. Только не угрюмого. Даже в своей косухе, которой я страшно завидовал. Очень спокойно рассказывал о жизни на своей Камчатке. Есть у него известные очень строки:

на четвёртый день или на третий
когда прекратит облазить кожа на ладонях
и перестану после зубной щётки
отплевываться розовой авитаминоз пеной…

Это не только об уходе проигравшей армии на небо или в эмиграцию, но и об итогах вахты на рыбозаводе. Удивительно, как худющий Егоров там справлялся, таская тяжёлые грузы. Хорошо, говорят, справлялся. Не хвастался, никого не ругал — ни жизнь, ни власть. Просто рассказывал про условия вахтового труда. Получалось жутковато.
Но лучше про ангела. И тогда, и после, и теперь, когда уже приходится говорить в прошедшем времени, очень многие люди рассказывают, как Андрей их спас. В буквальном смысле: стихами, парой-другой фраз. Он вообще был предельно открыт людям в те годы, когда я его знал. Фраза звучит банально, а открытость его была небанальной, ибо подразумевала некую взаимность и готовность слушать о себе разное. Тут и возникает парадокс: человека, находящегося в реальной беде, слова Егорова спасали, а человека, бесчинно ноющего, — обижали. Как у него такое получалось, очень сложно сказать.

И ещё момент, не самый характерный для поэта: замечательная пунктуальность. В те годы я организовывал некоторое количество литературных мероприятий, и способность прийти вовремя очень ценил. Особенно при проведении иногородних вечеров, когда опоздание на поезд или автобус было ужасно нежелательным. Егоров ни разу не подвёл.

Он вообще казался ужасно деятельным. Однажды приехал в гости, я достал закуску, бутылочку, разлили, выпили. Решил повторить, Андрей говорит:

— Ты давай, конечно, а я не буду. Столько дел вокруг, некогда совсем.

Говорят, после он с той же целеустремлённостью и уверенностью в собственной правоте шёл иными дорогами, но того Егорова я уже не застал. Хотя словам рассказывающих верю.

Он был независим и весьма информирован. Знал очень много, притом совершенно разного. Из крайне невероятных областей. Математические описания мира, буддизм, история самых неожиданных веков. Разумеется, поэзия. Причём знания не были поверхностными, не были корыстными. Скажем, к чему поэту любить Айн Рэнд с её экономическим либертарианством и презрением к самому интересному в мире делу: к пустой болтовне? Однако прочёл, проникся — из сугубо рациональных мотивов, но себе во вред, скорее.

Тут подходим к важнейшему моменту. К этому самому рационализму. После семинара в Липках (не факт, что вследствие того семинара) у Егорова вышло две подборки. Первую, опубликованную в журнале «Арион», содержащую по большей части стихи, за которые Андрей получил премию «Дебют», очень любят цитировать. Эмоциональные, экстравертные верлибры, не слишком укрытые внешней сухостью: «босоногая девочка ласточка стебелёк / в вербное свечечку за того и этого и этого…» Но почти одновременно в «Новом мире» вышли фрагменты цикла «Очевидные вещи». Это был почти манифест, посвящённый попытке решения

одной из главных проблем творчества, а именно —
объективный критерий ценности последнего…

Этот объективный критерий, кажется, был для Андрея Егорова не Граалем, но меркою. По крайней мере, стихи (и свои, и чужие) он никогда не рассматривал как средство. Они всегда были целью — вопреки почти общей тенденции. Вариант не худший, но такой метод предполагает некую дополнительную паралитературную деятельность: литературоведение, написание критики, эссеистику. Я совершенно уверен: займись Егоров этим, результат оказался бы прекрасным. Он высказывал удивительные мысли о литературе. Но нет. Стихи, похоже, так и остались единственным способом его бытования

пока тонкий
пульсирующий фонтанчик
наконец не иссяк
слишком рано…

Это уже из финального маленького цикла, написанного в следственном изоляторе.

Всё, что я сказал выше об Андрее Егорове, относится к довольно краткому, занявшему три-четыре года периоду от его переезда в Москву до примерно 2013 года. Затем мы не виделись. Знал, конечно, о его травме, о неприятностях полицейского характера, но финал был шоком.

Ужасную новость воспринял по-детски. Уснул. К четырём утра приснилась книга Егорова. Яркая. Как бывает во сне, одновременно видел содержимое сборника и его обложку. Та обложка представляла собой корочки военного билета. Красного, со звездой, офицерского. А поперёк звезды располагался синий штамп, бывший одновременно названием книги «Дезертир».

Дождался утра, позвонил сестре. Она сказала: «Всё хорошо, только пусть штамп будет „Не годен к строевой“, тогда б Егоров не обиделся».

Так действительно лучше, но уж как приснилось.