Про войну. Из альманаха "Александровская слобода"

Писал уже, что самый, наверное, потрясающий материал в этом дивном альманахе https://grizzlins.livejournal.com/1811196.html — письма Дмитрия Муравкина, подготовленные его сыном. Материал называется «Я, сынок, был на другой войне...». Там речь в основном о самом конце войны, но всё равно.

БуКВАльно несколько цитат:

«Мы заночевали в редком уцелевшем двухэтажном доме. Хозяева неприветливые, в первую ночь они даже не дали нам никакой подушки. Пришлось подкладывать свои жилеты и обмундирование, но уже на другой день появились две подушки, матрац, хозяева стали более разговорчивые. Фронт откатился на запад, но всё равно хорошо слышна артиллерийская канонада.

Сама хозяйка, пожилая женщина, очень некрасивая с виду, переболевшая, видимо, детской болезнью, разговорилась с нами, пересыпая свою речь русскими поговорками и пословицами. Из разговора с ней мы узнали, что она восемь лет жила в Петербурге, сначала служила в какой-то пароходной конторе, а потом телефонисткой. Дочь её, ещё сочная деваха с твёрдыми чертами лица, имеет сына от немца-врача, путалась долго с ним, ездила к нему в Брест. Сын её особенно поразил меня: какой-то неприятный, некрасивый, с низким нависшим лбом, он никогда не улыбался, а всё ходил, насупившись, с палкой в руке и колотил ею всё вокруг. Чёртово отродье, у них с детства зарождаются звериные черты. Ну, ничего, всю дурь из них выбьем!

Паненка рассказала, что им всё равно, немцы к ним пришли или русские, что они немцев, как и нас, не приглашали и для них все мы – оккупанты. Вообще, с ними интересно иногда разговаривать. Ведь странно слышать, что все они верят поголовно в Бога, нас всех и меня тоже считают коммунистами и большевиками, не знают, что такое колхоз, и многого другого». <...>

«В освобождённых городах из подвалов вылезают русские, украинцы, поляки, французы. Все грязные, но с полными че­моданами идут на Восток. А наши славяне сразу же разбегают­ся по уцелевшим домам в поисках трофеев, переворачивая всё вверх дном. Можно сразу определить по вороху хлама в доме, что здесь уже «навели порядок» солдаты. Правда, я вчера лично расстрелял одного узбека, который изнасиловал фрау на глазах её детей, а потом убил и с мёртвой снял все украшения и браслеты». — Тут, комментировать, конечно, только портить и узбек накосячил безусловно, но всё равно: вот вчера с этим человеком рядом воевал, а сейчас без суда и следствия расстрелял. Ужас какой-то.

«Я ещё в Польше слышал, что наши солдаты срывают зло на молоденьких немках, доводя последних до самоубийства, но не задумывался над этим вопросом. Наш полковой парикмахер ловил в Польше под видом немок всех женщин, затаскивал к себе в парикмахерскую и на диване вспоминал молодость, а са­пожники, жившие с ним в одном доме, круглые сутки ходили пьяные и угрожали полякам.

Наши режут самых жирных местных баранов, тащат чемо­данами всё, что только можно переносить, но всё это делается на благо родины. Единственное, чем я воспользовался, была бутылка шампанского, которую я нашёл в одном богатом доме с вывешенным белым флагом. Один раз из-за барахольства рота чуть не поплатилась жизнью. Когда уже совсем стемнело, неожиданно слева раздались крики и пулемётная стрельба. По­сле оказалось, что это была группа немцев с фаустами и ручны­ми пулемётами, убегавшая от наступления 5-й армии.

Я выскочил из дома и сел за приданный мне «максим», который нарочно держал ближе к левому флангу, и приказал Петрову, уже старшему сержанту, бить прямо на крики. Я не знал, по кому мы стреляем, но по звуку «МГ-34» определил, что это немцы. На звук нашего пулемёта сбежались осталь­ные и тоже открыли стрельбу, а затем по этому месту сыграла «катюша», которая ранила троих бойцов моей роты, а Петрова смертельно. Уже светало, и я увидел в том месте десятка пол­тора немецких трупов. Все почти мальчишки, но в эсэсовской форме, у каждого фаустпатрон и запас боекомплекта. После «катюши» зрелище было ужасное: развороченные кишки, раз­бросанные повсюду, оторванные головы руки и ноги, много обожжённых. Петрову, когда его уносили санитары, я оставил свой наган. Он понял меня и прикрыл глаза». — не то, что «чуть не поплатилась», а поплатилась, получается рота.

Затем солдата ранили:

«Иногда мимо меня проходили наши бойцы и офицеры, подходил комбат, который пожалел, что меня так рано убили. Впереди где-то шёл бой, поэтому обо мне скоро все забыли, кроме верного ординарца. Он оттащил меня в тот самый дом, из которого в меня стреляли. Сгрудившиеся и притихшие немцы и немки принесли мне подушки и уложили на роскошную кровать с пологом, укрыв каким-то диковинным одеялом, какого я сроду не видел. <...>

Итак, 25 апреля после ранения я всё же часов в пять вече­ра попал в немецкий гражданский госпиталь, расположенный в красивом большом доме юго-западного предместья Берлина. Хорошо помню, как около стола, на который меня положи­ли, собралось много сестёр и врачей, меня раздели и осмотре­ли рану. Все они изъяснялись на немецком языке, я с трудом что-либо понимал. Наконец, подошла одна сестра – литовка, которая говорила по-русски и могла свободно переводить вра­чам мои ответы на их вопросы. Меня много спрашивали, с ка­кого я года рождения, какая у меня специальность, что значат четыре звёздочки на моих погонах, но я лишь скрипел зубами и повторял «halt». Боль усиливалась, и, видя моё упорство и пла­чевное положение, сёстры-немки, а вернее немочки, положили меня на койку, а сверху над грудью поставили какой-то полу­круг с многочисленными электролампочками. Затем пришёл ведущий хирург-немец и впустил мне изрядную дозу кокаина. Постепенно боль в груди утихла, и я заснул. <...>

… у меня на глазах умер офицер, а потом ещё боец. Возле нас круглые сутки дежурили сёстры в белоснежных халатах и чудных головных уборах из белой ко­сынки, покрывающей всю голову, кроме лица. Все они так по­ходили на монахинь, что казалось, будто мы находимся не в госпитале, а в монастыре.

Днём мне стало опять невыносимо больно, я подумал, что умираю. Ординарец заметил моё состояние и побежал искать «своих», предварительно вложив мне в руку заряженный «ТТ». «Если что – стреляйте этих выбля….!» – сказал он мне на проща­ние. Но вернулся он скоро, да и убивать и травить меня никто здесь не собирался. Ординарец привёл с собой Шкурникова, ко­торому я очень обрадовался. Я сразу стал просить его перевести меня в медсанбат. Главный врач и литовка не возражали, только попросили нас написать о том, что со мной здесь хорошо обра­щались. Шкурников и я писать отказались и объяснили им, что русские с ними и так ничего не сделают. Литовка обрадовалась, стала рассказывать мне о своей усадьбе под Клайпедой». <...>

Повезли домой:

«Как приятно было видеть аккуратные возделанные поля, обсаженные цветущими деревьями, аллеи и дороги, утопающие в садах, игрушечные домики, похожие на дачи! Казалось, будто мы едем по дороге из Туапсе в Сочи, так похожи были все деревушки и дома на са­натории. Какой резкий контраст с российскими необозримыми просторами, полями и лесами, многочисленными пустырями и развалинами на месте бывших сёл и деревень! Ночью перееха­ли границу Германии с Польшей – и ничего почти не измени­лось. Только вместо немецких черепичных крыш стали преоб­ладать железные польские». <...>

«Водку поляки продавали раненым за часы, кольца, ору­жие, барахло, солдатское обмундирование. Чем ближе к Вос­току, тем поляки становились нахальнее. Особенно много их атаковало нас в Лодзи, куда мы прибыли 8 мая утром. В этот день там распространился слух, что война закончилась. Поля­ки носили красные флаги СССР, свои флаги с орлом, толпами ходили по городу и весело распевали песни. Победное настрое­ние передалось и нашему эшелону.

Во всех вагонах длилась пьяная оргия, сопровождавшаяся драками и массовы­ми избиениями поляков-спекулянтов. Когда в нашем офицер­ском вагоне всё уже продали, хлопцы стали попросту отбирать водку у поляков. Где-то стреляли, а где-то грозили полякам милицией. Таким образом мы набрали литра три самогона. Я под впечатлением победы долго ползал по вагону и играл на аккордеоне до тех пор, пока меня не погрузили в машину и не увезли в госпиталь. Так я и встретил день Победы…» — Вот откуда в людях столько креатива, чтоб вооружённых победителей и, как ни крути, — освободителей в День Победы не бесплатно поить, а водку им продавать. А если даже считать советскую армию оккупантами, так продавать водку за золото им ещё страннее. Смелые люди эти поляки.

Ну и так далее. Вроде, подобное уже не раз читали, а впечатления мощнейшие. Очень дивный материал.

#делобылоосенью