Андрей Пермяков (grizzlins) wrote,
Андрей Пермяков
grizzlins

Category:

Двадцатое июля. Пятидесятый день лета

Вышел на работу из отпуска, всё идёт по плану.

Написал о книге Евгении Вежлян. Книга меня удивила. Собственно, о факте удивления и написал.

Прямая ссылка на публикацию вот: https://voplit.ru/column-post/o-stihah-evgenii-vezhlyan/

Одним из поводов к внимательному прочтению книги Евгении Вежлян «Ангел на Павелецкой» (М.: «Воймега», 2019 — 90 с.) стала личная и даже почти корыстная цель. Точнее — попытка опровергнуть мысль, изложенную в Фейсбуке известным литератором и культуртрегером Анной Голубковой: «И скажу я вам еще раз, ибо истина не тускнеет от повторения: друзья мои, ресентимент крайне непродуктивен». Как человек, пишущий именно из ресентимента, я надеялся найти контрдоводы.

Тут надо кое-что объяснить в почти извиняющемся тоне. Есть наихудший вариант критики: связывать поэтику и личную жизнь автора. Есть вариант хуже наихудшего: сопрягать поэтику автора с его политическими взглядами.

Тем и займёмся: поскольку Евгения Вежлян некоторое время назад довольно активно высказывалась в поддержку всего хорошего и прогрессивного, а победила, как известно, противная сторона, основания к говорению из ситуации проигрыша у неё были.
На первый взгляд, доказательства нашему предположению в книге найти не сложно. Вернее, их легче было найти до книги. Евгения как поэт известна давно, и переход от грустно-умиротворённых стихов, вроде очень хорошего нарратива о фотографе дяде Хеме, к новой нервной поэтике был заметным. Социальные сети имеют свойство выделять крайности. Потому хождение получили прямолинейные декларации о горящей двери Павленского или о делегировании права на протест от умученных работой бесправных преподавателей дальнобойщикам — дабы те всё сказали властям предержащим. У людей иного круга, у тех, кто невольно ощущает к дальнобойщикам классовое родство одновременно с кастовой ненавистью, такие предложения вызывали страх. Использовать водителей для перевозки тяжестей и передвижения автостопом хорошо и правильно, но вот насчёт права голоса есть вопросы.

Словом, отдельные новые стихи подпадали под характеристику, данную Максом Шелером в книге «Ресентимент в структуре моралей». В них был «…очевиден пафос отмщения — такого ресентимента, как у Ницше, когда месть становится источником энергии, основной мотивацией к действию». Но вот в книге этот пафос почти мистическим образом исчез!

Вообще-то, и на уровне отдельных текстов при внимательном их прочтении многое довольно непросто. Стихотворение о дальнобойщиках завершается так:

Скажите им…
Господи, да что ж попросить-то…

То есть, очевидный момент: и передавать запрос бессмысленно, и чего пожелать — неясно. К тому же многоточия в финалах строк говорят о многом. Значительная часть стихов книги завершается этим знаком препинания или вообще обрывается на полуслове и полумысли. Это не пресловутое снобистское «Если надо объяснять, то не надо объяснять». Это, скорее, аналог трёх дефисов, которыми часто завершал свои опусы Мирослав Немиров: «---». Дескать, можно ещё говорить на заданную тему, но зачем? Жалко ж времени!

Именно в этом, в сбережении времени, заключена суть. Причём времени жалко в двух смыслах: и время, как категория подлежит жалости, поскольку невосполнимо, и себя, бездарно расходующего ресурс жалко. Отсюда и остановки разговоров, уходящих вникуда. Жалко ли людей, обитающих во времени? Тут вопрос сложный. Рассмотрим наиболее часто встречающиеся темы и образы сборника:

1) Смерть и всё, что с ней связано: воспоминания об ушедших, старение, умирание само по себе, потусторонние сущности;
2) жабры и фотокарточки;
3) время, как феномен.

Отчего второй пункт сдвоен и звучит необычно? Тут просто: упоминаний фотореальности в «Ангеле» больше, но жабры ярче и оригинальнее. Собственно, они, «жабры кожи» тоже — про время,

…где дышит, всё в жабрах, сырое лицо
жильца номер ноль из породы жильцов,
который выходит из ванной,
от холода весь деревянный.
Где смерть измеряет его рамена
и чресла, насколько линейка длинна,

Зачем посмертно измерять плечи — ясно. А чресла? Видимо, ради подчёркивания бессмысленности меряния оными чреслами при жизни. Скажем прямо: автор относится к людям без особого снисхождения. Цикл «Бедный поэт», который Денис Драгунский называет гениальным и рекомендует «читать с карандашом, разбирать, учить наизусть» — представляется довольно жёстким. Персонаж, тот самый «бедный поэт», вполне себе осмеян — за беспомощность, за подчинение внешним обстоятельствам, за бытовую неприспособленность. Мягонько так осмеян. С выжиманием из образа всего, что только можно выжать.

Снова попробуем объяснить подход внешними обстоятельствами. Быть на стороне проигравших — аморально. Вежлян сама это знает и надеется, что рано или поздно победят

всё равно какие
лишь бы наши.

Однако сейчас приходится говорить в ситуации поражения. Тут действительно не до морали. Тут приходится думать только о себе. Вернее — о своём шансе успеть. Надо узнать и сделать очень многое. В условиях, повторим, довольно ограниченного времени:

* * *
Осень — это вовсе не время года.
Она перемещается по двору
от дерева к дереву.
И пока не вызолотит листья —
все листья —
не уходит.
То есть время — оно не везде.
Оно приходит
к каждому,
кто дождётся
своей очереди.
Будто врач участковый
или слесарь-водопроводчик.
Нас-то много.
Оно одно.
И на всех его не хватает.

Война идёт за будущее. Прошлое более-менее надёжно и устойчиво. Прошлое это история,

А история — это забытая
карамелька в машине, оставленной
на Садовом кольце
на съедение едкой пыли и снегу солёному.
Там, наверное, заперт в салоне
двадцать лет как не дышанный воздух
на проспекте Калинина, ночью —
тёмный-тёмный, безлюдный, пустой..

В прошлое можно отступить: ты там уже есть, а в будущем тебя нет. Зато будущее ты можешь творить и определённым образом контролировать. Тут автор естественным образом вступает в противоречие со множеством людей. Признавая в чём-то их правоту:
* * *
Жизнь бесконечна, если включить в неё сны.
Смертность недоказуема.
Человек — многогранник или кастрюля.
Потому что сколько людей, столько и измерений.
Пространство натягивается на шляпу…

Формально у каждого из этих людей есть право Управлять Вселенной/ с помощью маленького магнитика. Но в реальности магнитики меж собой несовместимы, поскольку однополярны. Править, хотя бы в своём личном мире, может только один. И мир, где поэт творит собственное будущее, активно противопоставлен миру нас: тех, кого существующий порядок вещей более чем устраивает. Тех, кто даже хочет, чтоб свойства этого мира были выражены чётче: чтобы богатые были богаче, бедные бедней, счастливые счастливее, несчастные несчастнее. Чтоб хозяева и слуги знали своё место. Чтоб сидеть где-то в тепле и бесконечно выпивать, слушая красивые истории.

А тут поэт мечтает переменить мир, отвергая даже помощь ангела, как в стихотворении, давшем имя книге. Гордыня? Возможно. Но точно — не ресентимент. К моему личному сожалению. Но кому какое дело до моего личного сожаления?
Tags: бублики, филология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment