Андрей Пермяков (grizzlins) wrote,
Андрей Пермяков
grizzlins

Category:

О книгах Алексея Александрова.

Дивно почти: общаешься с человеком довольно много (хоть и мало), думаешь, что его знаешь, а сам его не знаешь! Всем известный Алексей Александров (ch_biletik) не был замечен, вроде, в любви к советским временам, а был замечен в любви к городу Саратову, где и живёт. Однако, вот выпустил он две замечательные поэтические книги, а в них - всё наоборот! Про СССР времён годов его рождения или чуть раньше - просто песни, а Саратов населён хтонью!

Я об этом написал, а журнал "Знамя" напечатал. Это вот печатная версия: http://znamlit.ru/publication.php?id=7549

Однако, рецензия есть рецензия, на неё лимит. Изначально статья была вдвое больше. Далее - собственно исходная версия. Заметим: в публикации не потеряно ни единой мысли, это круто! Но в изначальном варианте было сказано, чем Алексей хорош и всякие обертоны ещё. То есть, это была критика, как проза. Ну, и вот. Эта версия далее.

С ОБРАТНОЙ СТОРОНЫ ЭКРАНА

Александров Алексей. Это были торпеды добра. — Саратов: Музыка и быт; Амирит, 2018. — 134 с.
Алексей Александров. Молчащие следы: Стихи 2015—2016. — New York, Ailuros Publishing, 2019. — 71 с


Алексей Александров долго относился к числу малопишущих поэтов. Хотя в новое тысячелетие он вошёл автором известным, став к тому времени, например, лауреатом фестиваля «Культурные герои XXI века». Было такое масштабное мероприятие, проходившее под патронажем Сергея Кириенко и Марата Гельмана: времена вообще странно сопрягаются — мы об этом, в сущности, и станем говорить.

Почти одновременно с началом этого самого XXI века в нашу жизнь пришли социальные сети. Сначала в образе Живого Журнала . Литераторы обзавелись блогами довольно быстро, массово. И начали выкладывать туда свои произведения. Все начали, и Александров начал. Только стихов у него было не очень много. Он охотней участвовал в обсуждениях чужих текстов. А обсуждения были в те времена куда осмысленнее нынешних фейсбучных. С публикациями в тогда ещё доминировавшей бумажной периодике Алексей тоже не особо усердствовал, и факт, что дебютная книга — «Не покидая своих мультфильмов» — вышла лишь в 2013-м году, мало кого удивил. Тут необходимо уточнение: злые и добрые языки говорят, будто был один (или не один) более ранний сборник, но поэту видней: дебютная книга — значит, дебютная.

Сборник заметили, вышло несколько умных рецензий. Но максимальным образом та книга повлияла именно на своего автора. Стихов у него вдруг сделалось достаточно много. Представляемые в Фейсбуке практически ежедневно, они создавали ощущение очень частной хроники, странным образом преломляющей важные и маловажные события окружающей жизни. Скажем, обнаружив сейчас стихотворение, выложенное в определённую дату, можно поностальгировать о факте кубкового футбольного матча между клубами «Амкар» и «Динамо», а также об исходе того матча.

Всё те же злые и добрые языки даже стали ворчать: мол, метод слишком очевиден — некое событие пропускается через богатые фильтры внутреннего мира, и текст готов. Более того, новые стихи Александрова сравнивали с механизмами, где одна деталька подгоняется к другой, получается конгломерат, и конгломерат этот начинает двигаться, оставаясь конгломератом. Но, во-первых, ничего плохого тут нет: попробуйте-ка сами сделать что-то подвижное из недвижного; во-вторых, про механистичность — неправда, хоть Алексей и работает инженером в мирной жизни; а в-третьих, наоборот: доля истины в утверждении была. Только касалась та доля не стихов, взятых самих по себе. Касалась она метода презентации стихотворений в книжном формате. Мы про это скажем, но чуть погодя.

Вопреки обилию новых текстов, подборки Александров, публиковал по-прежнему редко, и с новыми книгами не спешил. Хотя книги те назревали. Поэтому выход двух сборников подряд был предсказуем. Более того: можно было ожидать не двух, а трёх новых изданий. Скажу честно: я оттого и тянул с рецензией, что ждал этой третьей книги.

Но и две изданных образовали собой интересную дилогию. Непростую во многих отношениях, начиная с обстоятельств времени. Формально вышедшая второй книга «Молчащие следы» имеет подзаголовок «Стихи 2015-2016». А в «Торпеды добра» вошли тексты, написанные в 2018-м. Причём, учитывая дату выхода и время, требуемое на подготовку — в первой половине того года. Объём более чем приличный: 134 страницы. В дальнейшем темп работы не снизился, но сборник появился вовремя, отразив некий существенный период и составив изящную антитезу «Молчащим следам».

Прежде чем говорить о различиях книг, отметим их важное общее. Заключаться оно будет в методе построения текстов. Метод действительно чем-то похож на сборку. Только сборочными узлами служат крайне специфические сущности.

Банальность: слово более приспособлено к взаимодействию с иными словами, нежели железка к соединению с другими железками. У слова больше степеней свободы и больше точек контакта. Такая притягательность опасна: потеря сопротивления материала приводит в литературе к созданию чего-то гораздо более мёртвого, чем красивый и уютный автомобиль. Зато автомобиль не может сам по себе стать машиной времени: для создания такой машины придётся подключить к процессу, например, кинематограф.

А поэзия не то чтобы позволяет, но даже заставляет создать нечто, способное двигаться параллельно и во времени, и в пространстве, соединять мысли разных людей самыми дивными способами, а также делать то, чему в нашем трёхмерном мире описания-то нет. Но у поэзии при этом есть ограничение. Существует диапазон, когда слово, отпущенное автором, пребывающее в собственном поиске, находит другое слово, весьма отдалённое; сопряжённое с первым словом крайне неочевидно — вот такой момент надо ухватить. Причём ухватить интуитивно, ибо промедлив, уже не получится. Захват на маленьком расстоянии приводит к ремесленничеству и унылости. Наслаждение процессом того, как твоё слово улетело в дальние дали и нашло себе парочку где-то в иной галактике, чреват графоманией. А вот момент соединения слов, летающих очень далеко, но ещё взаимно связанных на уровне гравитации, чудесен крайне. Так находить момент предела связки слов умел Борис Поплавский в своих автоматических стихах, так умеет Александров. И мало кто ещё.

Тут проще на примере. Из книги «Молчащие следы»:

***
Недолго музыка молчала,
Вагончик тронулся, и вот
Отчалил поезд от причала,
Как настоящий пароход,

Поплыл сквозь снежные просторы,
Трубя, как слон, скрипя, как стул.
Прости за скучные повторы,
Я буду краток, чтоб уснул

Фонарь, как висельник, болтаясь
На втрое сложенном шнуре,
Чтоб в коридорчике, бодаясь,
Шел пассажир навеселе.

В одном купе — в фольге цыпленок,
В другом — в коробочке салат.
Никто не плачет, и спросонок
Проедут город Ленинград.

На наших глазах из разноположенных молекул собран поезд. Населён пассажирами. И превращён в машину времени. Как? Ну, попробуем частично понять. Исходный триггер — первая строка, где финальное слово ломает мотив картёжной присказки про недолго танцевавшего фраера, проявляет себя лишь при филологическом разборе текста. Разборе, опять-таки, в техническом смысле термина. То есть, при разрушающем действии.
Первичное же восприятие происходит на уровне более крупных блоков и образов. Глаз не успеет заметить, ухо не успеет услышать, мозг не успеет осознать самое начало, как в сознание уже вплывут поезд, пароход и культурно вменённый им ритм песни Эдуарда Хиля на стихи Константина Ваншенкина:

Как провожают пароходы?
Совсем не так как поезда:
Моpские медленные воды
Hе то что pельсы в два pяда…

Но это сугубо первичное восприятие. В нашем случае, всё-таки, отходит не теплоход, а поезд. И тут сразу возникает ассоциация с другой песней, обладающей схожим ритмом. С той, где «На Тихорецкую состав отправится» . Даже частности рифмуются: в песне было купе курящее, а у Александрова — пассажир навеселе. Вымершая сущность курящих купе встречает вымирающую сущность поездных выпивох . Дальше, уже совсем автоматически, возникает в памяти фильм, после которого песня стала знаменитой: «Ирония Судьбы или С лёгким паром!», конечно. И Ленинград — оттуда же.

Но дальше сложнее. Слова стихотворения однозначно вызывают ассоциацию с песней Эдуарда Хиля. Но ритмически в коллективную память гораздо глубже встроен текст «Враги сожгли родную хату…». И тут город Ленинград в финале воспринимается совсем иначе. А ещё дальше возникает размышление, отчего у Ваншенкина было ещё много очень хороших стихотворений, а у Исаковского — не особо много (будем корректны), но вот такого, про хату, не написал больше никто. Словом, цепочки мыслей, вызванных данным текстом, ветвятся сильно и уходят далеко, охватывая времена и малосопоставимые объекты.

Скажем, следующий текст прекрасно сочетает мультфильмы из детства, военные фильмы из ещё более раннего детства, и ритм несуществующей песни Егора Летова:
***
Отряд не заметил потери отряда,
Пустая страна у хрустальных гробов —
Кто яблочко съел, напоенное ядом,
Кто в полночь отведал волшебных грибов.

Где семеро смелых на полюсе диком,
Обидев татарина, в тереме спят,
На арфе эоловой им Эвридика
Играет, покрытая шерстью до пят.

Ей зеркальце шепчет, которое в сейфе
Томится без дела в плену ледяном, —
Никто не любуется девичьим селфи.
С полей Елисейских дешевым вином

Тоску запивает, обратно не хочет,
Но песни печальной своей не прервет.
Все знают ее удивительный почерк,
Все помнят ее заводной пулемет.

Был у Айзека Азимова рассказ «Мечты — личное дело каждого». Там одна корпорация научилась записывать грёзы людей с развитым воображением и транслировать их желающим за скромную плату. Особенно ценились сны с обертонами: где облако могло стать, к примеру, дирижабликом или чем угодно, вызывая у зрителя собственный набор видений наяву. Вот и книга действует аналогично.

Если продолжить ассоциации с песнями Егора Летова, получится, вроде, довольно однозначно: «Ходит дурачок по миру». Только не дурачок, и не по миру. А поэт по времени. Точнее — по временам. Набор образов прямо указывает на прошлое: горсть рассыпанных дорог, ржавый краб, комсомольское царство духа, остров Кремль — почти архетипическая стилистика советских времён. И каждое десятилетие неплохо маркировано. Не политическими и даже не бытовыми, но культурными, скорее деталями. Герой свободно перемещается по этим временам. Как-то переменить или исправить их не может: эта неспособность определена в стихах, например, через почти полное отсутствие местоимения первого лица единственного числа. То есть, «я», как активно действующий субъект в книге отсутствует. Зато воспринимает и транслирует нам прошлое, будто в режиме многомерного кинотеатра — вплоть до обоняния и осязания. И читатель трансляцию эту воспринимает.

Культурологи и литературоведы часто цитируют высказывание Ролана Барта: «…дискурс как бы одаривает язык, восполняет его лакуны» . Обычно этот фрагмент используют в качестве указания на запрет художнику пользоваться сказанным до него; в качестве жёсткой рекомендации избегать штампов. Но чуть выше в той статье Барт пишет: «Непрямое слово (то есть окольное изображение мира) придает рассказу многоплановость, а всякое однозначное утверждение превращает в стереографическое» . А уж когда «непрямое слово» встраивается в известную мелодию, утверждение делается не стереографическим даже, но истинно многомерным. К примеру, звук ужасно ностальгического гимна по завершающейся Олимпиаде-80, гимна, вдруг ставшего реквиемом всему советскому проекту, обретает новые смыслы в сочетании с таким вот текстом:

***
Все вниманье приковано к миске,
И пудовая звякает цепь.
Кто-то носит в кармане ириски,
Но бежит, изменившись в лице.
<…>

В целом получается крайне симпатичная картина: гуляет человек по минувшей стране, исполняет песенки на свои и чужие мотивы. Размышляет, радуется, грустит. Отчего радуется, понятно: в любой миг может вернуться домой. Отчего грустит? Да почти от того же: возвращаться-то придётся непременно.
И возвращаться надо будет в мир следующей книги. Названной «Это были торпеды добра». Есть избитый приём в кинематографе: чёрно-белые вставки маркируют собой воспоминания героя. В рассматриваемых же нами книгах всё наоборот. Мир прошлого из «Молчащих следов», повторим, был насыщен пищей для всех органов чувств. А нынешний мир, явленный в «Торпедах» абсолютно выцвел. И песни кончились. Музыка осталась, сделавшись трагедией, а песен больше нет. Дело не в увеличении доли ритмизованных, но нерифомованных текстов. В «Следах» были подобные стихи, напоминавшие абсурдистские песни Гребенщикова:

***
В саду деревья пахнут облаками,
Дымится след, похожий на ожог,
Фальшивый лыжник подставляет шею,
Где наизнанку вывернут укус…


Более того, «Торпеды добра» тоже содержат стихотворение, прекрасно ложащееся на мотив финальной Олимпийской песни. Только петь её нельзя. Даже и совсем тихонько. Ибо город не только бесцветен, но и нем — «Выдумай язык и молчи на нём». Город затянут дождевыми тучами от первого до последнего стихотворения. Надежда на свет и разноцветность есть, но свет этот где-то там, за неприятными облаками. А их не проткнуть.

Интересно преломляются сквозные образы книг. Бабочки «Молчащих следов» хрупкие, как и положено этим созданиям. Их то спугнёт вольный каменщик, то растопчут, то разобьют на осколки. Словом, это такие классические бабочки Брэдбери: гибель каждой из них что-то да переменила в грядущем, и мы оказались нынешнем в мире. В мире, где чешуекрылые иные, зловещие довольно. Вот сумасшедшие бабочки (за ними скрыты «рукописи-зомби»), вот бабочки, которых все хотят забыть, вот бабочка, которой хотел быть ты, вот бабочка, тушащая солнце, а его, напомним, и так нет почти. Не бабочки это, а громадные, нездешние ночные мотыльки, явившиеся днём.

Добавляет жути и чёткая географическая локализация. Действие происходит в Саратове. Или в Саратовштадте. Он же —«город Наоборот». Он же — «страна прошедшего времени». В реальном мире Саратов — мегаполис ярчайший, даже зимой. Немножко абсурдный, немножко непричёсанный. Немножко затянутый вечной дымкой от широченной тут Волги. Но барышни зато милые и перепады архитектуры, например. А в книге — сплошные сумерки. И тени бродят в сумерках. В какой-то момент наступает жуть осознания: тени сии пришли из прошлого. Когда в предыдущей книге рассказчик околачивался в иных временах, он был гостем из будущего. Фигурой, маркируемой в нашей культуре исключительно позитивно. А те, кто пришёл из прошлого — призраки, как ни крути. Времена перемешались, те, кто умер, перестали исчезать. Сейчас придут Лангольеры из книги Стивена Кинга — и всё. Бежать некуда. То есть, можно улететь даже на Марс, но это бессмысленно. Там лишь отражение Саратовштадта, да и гротескное — с нанопирожками и телепатическими трансляциями.

Ещё страшнее другое. Мы обещали в начале рецензии обратить внимание на способ формирования книг. Так вот: в «Молчащих следах» автор, выступивший, очевидно, и в роли составителя, раз не указано иного, вёл себя не как инженер-конструктор, а как монтажёр фильма. Кадры подбирал, убирал лишнее. А «Торпеды добра» воплощают логику кошмара. Человек, вроде, просыпается, но оказывается внутри другого сна. Понимает, что это сон, просыпается опять, но оказывается снова в очень странной, искажённой реальности. Причём искажённой физически и дополненной предельно странной логикой:

* * *
Человек с рукою бога
Вынужден стать футболистом.
А тот, кому досталась нога бога,
Просто обязан стать писателем.

Бог в каждом из нас,
Поделен между нами на разные части.
Из чего же, из чего же, из чего же
Сделаны наши менеджеры по продажам
Нефтегазового оборудования?

Менеджеры исполняют здесь роль, которая в фильмах ужасов обычно достаётся ярко раскрашенным клоунам. То есть, лицо делового человека скрывает размалёванную маску, а под маской той — совсем страшное.
Кажущийся бесконечным тяжёлый сон с разными слоями реальности, плохо связанными и между собой, и с подлинной действительностью, всё-таки даёт уголки для отдыха. В них можно сымитировать почти нормальный мир, можно отсидеться. Но и там достанут, и там расскажут тебе о тебе слишком много:

Поели, можно и поспать,
Поспали, можно и поесть.
Скажи мне, кем ты хочешь стать,
И я отвечу, кто ты есть.

Приходится бежать дальше. Бежать не по кругу, а по замысловатой траектории, возможной только в искривлённом пространстве. Порою траектория пересекает саму себя, но добровольно вернуться в какую-то точку нельзя. Мир слишком текуч, вопреки своему каменному фасаду. Отсюда и значительный объём книги, и некоторые сюжетные повторы, и эффект съёмки «одним планом», без разрывов и монтажных склеек — ибо проснувшись по-настоящему, проснувшись в действительность, обратно в сон вернуться невозможно. Другое дело, что сон этот может найти тебя, к сожалению.

Во всём этом ужастике есть маленькая надежда. Раз уж мы упомянули Азимова, упомянули Кинга, давайте и Стругацких добавим. Помните, в книге «Гадкие лебеди» были такие противные мокрецы? Неконтактные, унылые, странно влияющие на детей? В финале они оказались посланцами из грустного будущего, пришедшими исправить настоящее и значит — добровольно исчезнуть.

Может, и тени Саратовштадта тоже оттуда? Знать мы этого не можем. Мы знаем другое:

<…>
Да, надо ухаживать за своим садом,
Даже если он каменный.

Взятые по отдельности, стихи Александрова за редчайшим исключением не подразумевают катарсиса. Равным образом не подразумевали его и «Торпеды добра». Оттого я надеялся на ещё одну книгу. И она, скажем снова, непременно будет. Но совсем о другом. А «Следы» и «Торпеды» сформировали вот такой двухсерийный фильм с открытым финалом. Запоминающийся фильм.
Tags: бублики, друзья
Subscribe

  • в журнале "Новый мир"

    Вот она така-ая! Большая-пребольша-ая! Подборка в Новом мире. На самом деле - не очень большая. Семнадцать стихотворений, но они короткие. Зато в…

  • Егоров

    Вспомнили про Андрея Егорова снова. Совсем разные все стали, но такой печальный повод опять на минутку объединил:(…

  • О нас пишут. И говорят

    Удивительной милоты разговор о моих стишках из книги "Белые тепловозы" устроили Виталий Лейбин и Игорь Караулов. Это ссылка…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment