Андрей Пермяков (grizzlins) wrote,
Андрей Пермяков
grizzlins

Category:

Рецензия, вызвавшая мощный лё-скандаль

Скандалил обозреваемый в рецензии персонаж:

Ссылка вот: http://www.intelros.ru/readroom/arion/a1-2-2019/38154-iz-knizhnyh-lavok.html

В названии книги Максима Жукова («Как полный ...банько». М.: СТиХИ, 2018), пусть это и бездоказательно, присутствует аллюзия на пушкинское «И я бы мог, как шут...» Тем не менее название это (а на обложке оно приведено полностью, без отточий) пришлось заклеивать бандеролькой. Ибо в противном случае выложить книгу было б очень сложно не только на полку магазина, но и на стенд литературного фестиваля даже с доброжелательными организаторами. Да и на баланс какой угодно библиотеки сборник вряд ли бы поступил.

А для Жукова, кажется, публикация его стихов, содержащих лексику особого рода, и возможность знакомства публики с этими стихами достаточно важна. По крайней мере, предваряя одну из своих подборок, он пишет от третьего лица: «В интервью обычно сетует на то, что любовь к инвективной лексике препятствует публикации его лучших стихов в российских СМИ», — и далее, переходя к лицу первому: «Я сам по себе. Хотя имею некоторое отношение к поэзии метареалистов и являюсь, на мой взгляд, продолжателем дела Александра Еременко, Марка Шатуновского и Нины Искренко. (Надеюсь, что взгляд этот не окажется на поверку слишком самоуверенным и субъективным.) Между тем, как написали в одной книжной рецензии, “творчество Максима Жукова можно назвать, по аналогии с "жесткой прозой", "жесткой поэзией". Апеллируя то к самым низким пластам языка, к образам и персонажам дна, то к высотам мировой культуры, автор создает убедительную культурную и мировоззренческую модель мышления и чувствования поздне- и постсоветского подпольного интеллигента”»1.

Самопрезентация такого рода претендует едва ли не на замену собой рецензии. Но попробуем самостоятельно разобраться в авторской поэтике и, в частности, сверить декларации с реалиями. Первый и очевидный момент: говоря о важности публикации матерных стихов, поэт не лукавит. Ибо его стихи, имеющие более традиционный вокабулярий, журналы печатают давно и вполне обильно. В частности, рецензируемая книга включает почти все тексты из давней, 2007 года, подборки в «Знамени». Жуков вообще не относится к числу многопишущих стихотворцев.

Так чем же столь дорога поэту именно лексика, ассоциируемая с телесным и социальным низом? Чтобы ответить, сначала определим роли, которые в поэтике Жукова этим словам не принадлежат. Итак, мат не имеет в его стихах ритмо- и рифмообразующих функций, как то было в текстах Мирослава Немирова. Мат не является средством создания (квази)фольклорных реминисценций, как например в творениях Псоя Короленко. Не маркирует собой душевных метаний, не служит средством эпатажа, как у бесчисленного количества популярных в сети и на эстраде мальчиков и девочек. Мат у Жукова — не речевая характеристика городских люмпенов или ассоциирующих себя с ними интеллигентов, как то часто бывает у Андрея Родионова. Наконец, функция его в этих стихах весьма отличается от таковой у Всеволода Емелина.

Хотя тут уже становится возможным сравнение. Осторожное, частичное, учитывающее различие поэтических стратегий. Но ведь противопоставление — тоже сопоставление. Рассмотрим короткий, но довольно показательный фрагмент стихотворения Максима Жукова. Буквально один катрен:



И как мне из века не выпасть? И, выпав, в него же не впасть?!

Пускай это будет как при.ездь, как неразделенная страсть,

Как будто в тоске и печали увидеть случайно пришлось,

Как жмет под луной на причале российскую девку пиндос.



Вопреки внутренней парной рифмовке, текст не распадается на двустишия. Дело не в том, что под видом четверостишья спрятан октет. В конце концов, ничто не мешало записать его восемью строками. Но перед нами — вполне завершенный фрагмент высказывания, оформленного и в смысловом, и в графическом плане: обратим внимание, как расположены строки в каждой паре. Первая и третья — высокая, почти выспренняя лексика. Вторая и четвертая — резкое снижение, переход грани, едва ли не срыв.

Да, контрасты подобного рода характерны и для Всеволода Емелина, как характерно нарочитое педалирование околоэпатажной тематики, однако давайте все же уточним важнейшую разницу. Вернее, дадим слово критику, интересно и точно сказавшему про обоих авторов. Цитату Данилы Давыдова: «Емелин — мастер приема двойной самоотрицающей иронии: он говорит “неполиткорректные” вещи, издевается над важными современными мифами, но делает это в “ироническом” формате, как бы отменяющем серьезность сказанного» — используют в анонсах и аннотациях давно. Настолько давно, что даже сам автор не помнит, где это определение было опубликовано впервые. Характеристика Жукова (вернее — его предыдущей книги) тоже не слишком нова, однако ее первоисточник доступен: «...сложно отнести Жукова к иронистам, поскольку перед нами, скорее, — картина бытового мира, становящегося “зоной перехода” между реальным и его инфернальной подкладкой»2. Далее мы попытаемся эту мысль чуть развить, но пока, в общем, согласимся.

Действительно: тотальной и тем более — самоотрицающей иронии в стихах Жукова нет. Тут все вдруг оказывается всерьез. Как в первом стихотворении новой книги:



Когда с откляченной губой, черней, чем уголь и сурьма,

С москвичкой стройной, молодой заходит негр в синема,

И покупает ей попкорн, и нежно за руку берет,

Я, как сторонник строгих норм, не одобряю... это вот.



Да: ближе к финалу читатель вместе с автором начинает почти искренне сочувствовать чернокожему гостю, попавшему в объятия московской (а скорее — издалека приезжей) дамочки. То есть ирония присутствует, но вполне направленная и внутренне непротиворечивая. А что читатель оказывается в первых строках обманут — такова уж читательская доля.

Тему сравнения Жукова с Емелиным завершим моментом сугубо поэтическим. Почти вся стратегия второго построена на обыгрывании чужих ритмов. Обыгрывании зачастую изящном и удачном. А вот у Жукова это получается крайне редко. Хотя сей недостаток — продолжение достоинств его стихов. Они все-таки очень разнообразны ритмически и узнаваемы в своей просодии. Гораздо лучше удается автору почти сквозная центонность: цитаты и отсылки к оным у него весьма уместны.

Впрочем, и тут случаются неудачи. Скажем, высказывание



Так, подустав от русской .бли, бежал от Муз я и Харит:

Поэт цепляется за стебли, когда над пропастью висит.

Свое по полной отработав еще на стыке двух веков,

Достали игры патриотов и либеральных пидарков, —



само по себе, вроде, и яркое, но явно уступает лаконичному Георгию Иванову с его «“Урра!” из пасти патриота, / “Долой!” из глотки бунтаря». Вообще афористика — не самая сильная сторона автора этой «книжки с неприличным названием».

Здесь весьма показательна предыдущая скрытая цитата: негр с москвичкой, пришедшие в кинозал, — очевидная аллюзия на «Балладу» Ходасевича. И аллюзия эта добавляет оттенков теме нелепости и несправедливости мира, а паче того — жалости к «разевающим рот» в кино мужчинам (напомним: у Ходасевича в синематограф пришли безрукий инвалид с беременной женою). В случае же с цитированием Иванова получается работающий сугубо на снижение повтор.

За что еще можно покритиковать Жукова? Пожалуй, за нечастые (к счастью) моменты жалости к себе. Одно дело — простая констатация своего места в мире:



Я, не видевший Рима, не понявший Москвы, —



совсем иное — избыточная рефлексия по этому поводу. Довольно редкая, повторюсь. Но именно по этой причине режущая глаз.

Впрочем, хватит придираться. Если бы книга не заинтересовала, говорить о ней не имело б смысла. Перечислив моменты, не ради которых Жуков употребляет мат, попробуем все-таки выяснить: для чего он делает это? Кажется, будто автор сам дает ответ:



Я всегда хотел говорить с людьми именно так —

без излишней образности.



Дескать, хотите знать, из какого сора растут стихи? Да вот из этого сора, из ваших разговоров и моих с вами разговоров на вашем языке.

Только это будет не ответ, но попадание в авторскую ловушку. Жуков любит их расставлять. Ответ глубже. Мир стихов этого автора довольно грустен. Да, вселенные, созданные большинством поэтов, тоже безрадостны. Но, перефразируя классика, можно сказать, что каждый несчастный мир несчастен по-своему. Печаль Жукова специфична. Она закольцована. И кольцо это ближе не к дантовским кругам, но к Екклесиасту — все было, все будет, и все лишено смысла:



От повтора к повтору, зная все наперед.



Или:



И что еще может случиться, когда все случилось давно?



То есть случиться нечто, конечно, может, но итог будет гораздо хуже исходных условий:



А лес стоит, поджав живот,

Не чувствуя, стоит, —

Что все сгорит, что не сгниет,

Что не сгниет — сгорит.



Автор сопричастен этому дольнему миру, он его внятная часть. Вот что он говорит в стихотворении, давшем имя книге:



Под солнцем и луной не изменяя градус,

Не требуя любви и верности взамен,

Мелодией одной звучат печаль и радость...

Но я люблю тебя: я сам такой, Кармен.



И вдруг очень неожиданно начинает звучать мысль, почти требование: и в таком вот падшем мире можно и нужно вести себя достойно! Не ради даже гипотетического выхода отсюда (хотя и в надежде на него), но самоуважения и чести для. Такая позиция, подразумевающая требовательность не только к себе, определяет необходимость и право быть судьей:



Если в порно снялась твоя Муза — занавесь поплотней зеркала.



Не окна занавесь, спрятавшись от мира, но зеркала. То есть в доме — покойник. Муза стала потаскухой, поэзия скончалась. А ты, вопреки всему, продолжай держать себя с достоинством, даже оказавшись в положении безвыходном. Собственно, как мы уже заметили ранее, хронотоп этих стихов удачи и не обещал. Еще раз подчеркнем: лирический герой Жукова выносит суждения о людях и мире не свыше и не сбоку, но находясь в пространстве событий, будучи одним из многих. Вот и обижает себя и мир. В том числе — лексически. Ибо выставляет к миру и себе весьма высокие требования.

Тексты в книге датированы. Приведу целиком один из самых ранних, написанный еще в 1991-м:



Все равно: что Кресты, что Лубянка, что Тауэр, —

все равно, как марается мысль на устах моралиста.

Это, малоизвестный в России,

выходит на венскую сцену Брандауэр,

никакого уже не играя Мефисто.

Повстречать человека труднее, чем бога, но вымолвить

имя Бога бывает порою намного сложней,

когда видишь вокруг то, что видишь, —

твердишь о богах, что они, мол, ведь

не имеют имен и не сходят в Элизиум наших теней.

Только сцена, огни и подобие Гамлета,

не того, что в трагедии вывел когда-то Шекспир,

а того, о котором судить не приходится нам,

да и нам ли то

обсуждать, как Брандауэр образ его воплотил.

Говорят — ничего. Но на фоне тюремного задника

и у нас неплохие играются роли поднесь.

И хоть мы родились и умрем

под копытом у Медного Всадника,

но и в каждом из нас, может статься, от Гамлета

что-нибудь есть.



Прошли даже не годы, но десятилетия. Ритмический рисунок стал самостоятельнее, сопряжения образов — смелее, переменилась лексика. Меньше стало нежности и доверия. С первого взгляда, сменилась даже устремленность: от небес к срединному миру и даже области адовой, о чем, собственно, сказал в приведенной выше цитате Д.Давыдов. Только вот надежда, принятие того, что в каждом из нас есть нечто «от Гамлета», — остались. Это ощутимо практически во всех стихах Жукова. На очень глубоком уровне ощутимо и неотъемлемо.

И тут происходит крайне интересная вещь. Вспомним пришедший из музыки и все-таки слабо вошедший в лексикон разговоров о поэзии термин «метабола». Его противопоставляли метафоре именно метаметафористы. Предполагалось, что метабола должна парадоксальным образом одновременно разрывать и связывать метафору: «Не подобие и не соседство, а причастность, ипостасность» (М.Н.Эпштейн).

Так вот. Возьму смелость утверждать, что лирический герой Жукова, в полном согласии с его декларацией о приверженности метаметафоризму, представляет собой тотальную метаболу, связывающую несвязываемые, но часто уподобляемые понятия мира горнего и миров нижних. Примерно то, о чем пел Борис Гребенщиков, цитируя «Изумрудную скрижаль» Гермеса Трисмегиста: «А что наверху — то и внизу». Только у Жукова понятия верха и низа явлены через наш, обыденный, средний мир, представленный без всяких прикрас, а во многих стихах последних лет даже и весьма уничижительно.

Но и сделаться метаболой — не самоцель. Вернемся к утверждению в начале статьи. Об аллюзии названия. Среди многочисленных интерпретаций пушкинской строки о шуте есть, к примеру, и приводимая Ю.М.Лотманом3. Мол, Пушкин имел в виду отнюдь не страх собственной гибели, а возможность на правах шута спасти друзей. Шуту ж многое позволено. В том числе — «истину царям с улыбкой». Нечто подобное (разумеется, со множеством поправок и оговорок) мы видим и в этой, странно озаглавленной, книжке. Шутам можно юродствовать и материться. Кому надо — тот поймет.
Tags: бублики, филология
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments