Андрей Пермяков (grizzlins) wrote,
Андрей Пермяков
grizzlins

Далее о Григорьевской премии и тех, кто не вошёл в финал

ВСЕВОЛОД КОНСТАНТИНОВ

Тут подборка была небольшой (может, в этом и беда), дадим её целиком

КАМА
… насытясь разрушеньем
«Медный всадник»
1

Сколько ржавого было железа —
Цепи, баржи, и как сочетались
Тот затон и моя аскеза,
Словно прежде уже встречались.

Нет, впервые. Я только вышел
Из её девятиэтажки,
Обездоленный тем, что слышал
Приговор по юности тяжкий.

Подо льдом ворочалась Кама.
Стоя там, на краю причала,
Возле груды ржавого хлама
Я не знал: это только начало.

2

Бьёт ли пенной водой песок
За мостом, где пляж городской,
Иль целуют наискосок
Рот накрашенный на выпускной,

Всюду будет вдали теплоход:
Белый, маленький, по волнам
Торопящийся тихоход
И всегда плывущий не к нам,

Вверх ли, вниз ли — речной мираж
Или прочно вплетённая нить
Выцветает с годами пейзаж,
Он один продолжает плыть.

* * *
Темнеет дерево на поле,
одно на холоде ночном.
Домой мне торопиться, что ли,
за убывающим теплом,
когда стоит там путник этот,
одетый в ветхую кору,
в непрочном оперенье веток
на пронизающем ветру.
Стоит, поднявшись над лесами,
над дымом сонных деревень,
ловя последними листами
для всех уже прошедший день.
И в этих медных каплях света,
горящих тускло над землёй,
я вижу все богатства лета,
так и не прожитого мной.


Памяти Павла Белицкого

Кипарисы по полю стоят рядками,
Солнце печёт как в июле — такая осень
В Риме, — а выше зелёными облаками
Несколько страшно высоких сосен.
Только мало, Паша, они похожи
На твою одну, пережившую даже старость,
Ту с прожилками тонкой, тёплого цвета кожи,
Что среди берёз так стоять и осталась.

Там, где тонко, там прежде всего и рвётся.
Дети в школу, а ты, первый московский школьник,
Раньше всех измерил и бросил куда придётся
Никуда не вписавшийся многоугольник.

Я узнал об этом на Аппиевой дороге
В глуши катакомб, где узы иного братства
Сплетались, как корни, чуя малейшие вздроги.
Как же пусто теперь для вестей пространство!
В чистом поле ожжёт волновая ветка.
Запищит в кармане, и хлынет болью
Тот последний взгляд одинокого человека
В четырёх стенах, выпадающих нам на долю.

Ты был первым из нас о простоте говорившим
И о совести — да, о совести — среди девяностых,
Там, где зори реклам зажигались по крышам,
И тяжёлые ангелы вставали на всех погостах.
И теперь ты первый ушёл не ушёл, как сказать-то?
Отказался принять дальнейшее, просто хватит
Произнёс, и рассыпались в прах занятья,
За которые там нам никто не заплатит.

Дождь в пустое окно ударяет несмело,
Глубина затягивается рассеянной позолотой
В том окне, что всю прошлую ночь горело,
Словно ты был занят — как прежде — своей работой.



Музей античности

Твоё лицо, ставшее с некоторых пор близким,
Что, согласись, способно смутить близорукого человека,
Я брал в ладони — не лучшая в мире оправа
Для лица твоего, но ты, впрочем, не возражала.

Кто-то из нас, видимо, мало себя ценит.
Я ли, пишущий это, ты ли, позволяющая немолодому
Спутнику гладить твою голову, лоб высокий,
Поправлять выбившиеся пряди

И тянуть настойчиво и нежно
К губам своим
И не находить сопротивленья.

Странный был вечер, будто бы мы ходили
Среди римских статуй, где под каждой было
Написано: копия с греческого оригинала.

Сан-Марино

Ветер на башне, но нет часовых,
Призрака тоже нет.
В полые трубки костей мозговых
Первый влетает снег.

Город-скелет на огромной скале
Над Адриатикой спит.
Только один в мутноватом стекле
Глаз его жёлтый открыт.

И никого от угла до угла
Почты голосовой.
Даже и та, что была, ушла
В номер отдельный свой.

Что остаётся? Один пешеход
К замку направил шаг.
Словно по каменной книге идёт,
Кутаясь в ветхий шарф.

В гору, где совесть ждёт у черты,
Где он сполна ощутит
Нет, не волнующий страх высоты
А одиночества стыд.

Но наверху — так ему везёт —
Не закрыто кафе.
Пей золотистую граппу высот
С морем на рукаве,

Глядя на цепь отдалённых гор
В тающем серебре,
С болью почти такой простор
Испытывая на себе.

***

К полночи отчаянье тепло
Подтолкнет ладошкой шестипалой,
Выхожу, и птица тяжело
От Большой Медведицы до Малой
Пролетит и сядет на шесте
Над гречишным белотканным полем,
И подскажет кто-то в темноте:
Ты утешься, мы ведь не неволим,
Все безосновательно, матрос,
Жизнь твоя разболтана донельзя,
Слишком человечиной оброс,
Напоследок мужеством налейся.
Ты ведь сам ворота отворил!
Ты ведь сам в мои потемки вышел!

Голос очень тихо говорил,
Я и половины не расслышал.

ЛЕЧЕБНИЦА МУРАВСКИЙ ШЛЯХ

Муравский шлях - законченное дно.
Кровати, как кольчуги из колечек.
Но защищаться тут запрещено.
Для медицины каждый человечек
Лишь мальчик или девочка. Увы
В штанах таится полная разгадка
Беспочвенных стремлений головы.
В конце записки подпись: Шоколадка.

Так называли дурочку, она
Случайная невольница больницы,
Была сюда грозой приведена,
А шла в обитель, старцам поклониться.
Ей объяснили, что такое плоть,
И провели по узким лабиринтам.
Прощай, несостоявшийся Господь!
Ты не воскрес в издании репринтном.

Больница на крутом стоит холме,
Не легче, чем подняться на Голгофу.
И лезут же сюда в своем уме,
Чтоб пережить позор и катастрофу.
Но женщинам обратно есть пути.
Откроют дверь, отнимут полотенце,
И Шоколадка дальше по степи
Отправится, держа в руках младенца.

***

вспомнишь тот автобус, едущий в семидесятых
по неровным окраинам города в синих
гражданских сумерках, и передать не в силах
плотность душ, прошедших дверной дозатор

и стоишь среди них словно в сумрачной чаще
это как распятие с предстоящими
предстоящими - чем? событиями леденящими
кровь? всё случилось уже. спасибо вам за участие.
Tags: пиар, филология
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments