Андрей Пермяков (grizzlins) wrote,
Андрей Пермяков
grizzlins

Categories:

Это не итоги

Не знаю, кто как, а я свои стишки всегда пишу "кому-то". Ну, конкретному человеку. Дело, конечно, не в том, чтобы рассказать этому человеку о своих чюююствах или о том, сколь этот человек-адресат замечателен и хорош, а просто - такой не монолог, а односторонний диалог что-ли. Кажется, школа Синкаге-рю про то же, но, конечно же, по-другому.

Так вот. В уходящем году чаще всего стихи я писал Рите silent_mermaid (в прошлом severnaya_metel). Она почти год назад сама подошла и сказала:

- Андрей, зафренди меня в ЖЖ?

Зафрендил, конечно. А потом мы с ней катались автостопом, гуляли, в гости ходили. И была б Маргаритка мне котиком-братиком, мало их, но несколько из подвозивших водителей говорили:

- С дочкой ездишь? Молодец!

или наоборот:

- Ты зачееем ребёнка с собой таскаешь по холоду???

Ну, и стишки, конечно, Рите писал. Именно в том смысле - поговорить. Их чего-то не очень много нашлось вот так сходу, но 2011 от РХ вообще у меня не был на стихи богат, я книжку писал.

Стихи Рите вот, в основном под катом:


***
А, дочери — совсем-совсем другое:
такое невозможное, такое…
Ну, просто посмотри на слово «дочка».

Нет, всё же три —
Сестрёнки, жёны, матери и точка:
их выдают не возраст, но движенья.

Но есть ещё четвёртые когда
На круглый омут падает звезда
(и свет звезды, и собственно звезда)
мы узнаём их по неотраженью.

Саратовское
Они всё время оказывались в квартирах, где кто-нибудь умирал.
Например, бывший хозяин или хозяйская кошка.
Соседи шумели в подъезде, ребенок орал.
Новый хозяин тоже орал немножко.

Ничего не менялось кроме страны, кроме квартир,
кроме других квартир и другой страны.
Встретив знакомую, говорила: до чего тесный мир,
покупая цветы, говорил: дожили до весны.

Ребёнок вырос будто бы за один день.
Видимо это была специальная компьютерная игра.
Через окошко втекает ранний шашлычный дым,
облако уронило на зеркало тонкую тень,
лицо почти на минуту сделалось молодым.
Девятое марта. Девять часов утра.

***
Пишу рассказы, читаю рассказы, пишу рассказы
Подбираю фразы, подбираю фразы, думаю о высоких берегах реки.
Хочу, чтоб вот эти двое, кто подерутся, сразу
Оказались на расстоянии вытянутой руки.

Чтоб иногда шел снег. Или всегда, когда нужно, шел снег.
Шел сам собою: не я написал, а он шёл,
Чтобы рассказы читал любимый небольшой человек
И чтоб человек иногда говорил: «Хорошо».

Чтобы ветви несильно качались на сильном ветру.
(в окошке и вправду рыжие ветки качаются)
Отчего-то не думаю о том, что умру.
(ночь не кончается, март никогда не кончается)
Вообще не думаю что умру.
Вру.

***
Застенчивая музыка играет
на лаковом от вечности мосту.
Тень корабля продольно уплывает
из пустоты в другую пустоту.

Тень корабля тихонько возвращает
почти невероятный год,
где девочка негромко обещает.
Соврёт.

Приходивший

Пьет из голубого стакана, не может напиться,
словно в стакане прозрачное дерево, а не вода.
Говорит: «Ко мне медленно привыкают птицы,
медленно привыкают люди, и даже птицы».
Пьёт ещё. И ещё говорит: «Никогда»,
«Никогда, говорит, не смотри, как ты смотрел сейчас.
А кто вдруг попросит чего – отвечай – Бог подаст».

Была середина апреля необычного года.
Человек ушёл в сторону города,
утонувшего в сизой вечерней заре.
Скоро звезда упала на текучие воды,
и на подземные воды.
Голубой стакан разбился, кажется, в октябре.

Возвращается (не человеком, но голосом).
Никогда — во снах, чаще — когда бываю возле воды один.
Например, говорит: «тогда у людей были красные волосы,
а ещё они называли меня «господин».

Долго молчит, тихо, но часто дышит,
как человек, прошедший длинный кусок пути.
Мне интересно: дрогнет ли мой его голос, когда я услышу:
(я непременно услышу): «Лети».

***
Что-нибудь особенно бездарное,
безупречное до самых детских слёз:
например, сияние полярное,
например, согласные непарные
из-под металлических колёс.

И такое – мимо перепонок,
точно задохнуться на бегу –
имя, золотое, как лисёнок
на железном мартовском снегу.

Сентябри

Тогда проводишь по воде рукой —
она мерцает (и вода мерцает);
большой закат горит, но не спасает,
горит фонарь и в озере — другой.

Вот озеро, где восемь или две —
откуда посмотреть — прозрачных лампы
глядят на мокрый след кошачьей лапы
на неживой от инея траве.

Вот глупые, но точные слова:
к примеру «стынь», к примеру «отражает»,
вот кривлапой горки небольшая
склонённая к закату голова.

Жизнь происходит словно вдалеке,
а рядом только музыка играет.
Давным-давно на маленькой руке
раздавленный комар не умирает.

М8
Дорога на север меняет цвет неба и цвет земли:
(синий и чёрный становятся белым и белым),
делает церкви похожими на тонкие корабли,
посыпает траву безобразным утренним мелом.

В дороге на север легко и нестрашно стареть:
не видно морщин и тем более седины;
через округлое золото проступает честная медь,
и можно совсем не стареть - для этого снятся сны.

В сторону от дороги есть место, где слышен ритмичный звук:
навроде кап-кап, но представьте кап-кап без воды.
Там отпечатки травы похожи на отпечатки рук,
и папоротник скрывает слишком большие следы.

Это, наверное, сердце Сибирского Тракта,
серое, мёртвое сердце Сибирского Тракта,
тёплое сердце мёртвого старого тракта
считает давно и долго
давно и долго считает свой нынешний час
и каждый свой час.
Однажды сбивается с такта,
трепыхается, как перепёлка:
«здесь и сейчас», «здесь и сейчас», «здесь и сейчас».
Каждому здесь и сейчас.

От неба до поля солнечная иголка.

Река Молома, поздний вечер

Ломаная линия бора
похожа на буквы,
написанные левой рукой.
Написанные быстро и крупно,
только ни слова не разобрать.
Потому будто сами собой
прекращаются разговоры
а потом будто сами собой начинаются.
Начинаются непременно со слова «играть».
И белые ветки качаются.
И черные тоже качаются.

Ломаная линия бора
никогда не уходит во тьму.
Ломаная линия бора
сама себе тьма.
Навсегда сама себе тьма.
Все, что не пища костру, есть пища уму.
Потому здесь можно сойти с ума
и нестрашно сойти с ума.
(Так иногда в разговоре с ребёнком
Теряешь нить разговора
и на вопрос: «Откуда бывает зима»?
вдруг говоришь: «Скоро, совсем уже скоро»).

Здесь только живое и мёртвое —
нет ничего неживого.
Кажется, кроме тебя самого
нет ничего неживого.
(Ты – неживой, оттого
тебя здесь оставили одного;
того, кто сейчас разговаривает с тобой,
оставили одного,
и теперь он уже другой.
И у вас на двоих одно почти неживое слово).

Олово медленных рек
собирается в мёртвую реку.
Поднимает от белого дна
песок, голавлей, память, разбухшие щепки.
В чёрной реке, крепкий, как детский сон,
плавает чёрный сом.
Нет – человек. Чёрный, но человек.
Приходит большая волна.
Нет человека.

Сом?

12
Такое бывает в последней четверти лета,
когда кузнечики как сумасшедшие мотопилы.
Реки становятся воздухом, свет остаётся светом,
и в разговорах про лето случается слово «было».

Над пляжем крутилась замученная пластинка,
на Каме негромко урчали синие земснаряды.
Арбузы и яблоки разваливались на половинки —
будто бы сами собой, будто бы так и надо.

А лето всё было, было. Пластинка всё пела, пела.
И на четвёртой песне всё так же скакала иголка.
В последней четверти лета у тебя появилось тело.
Надолго.

***
Вот это — между детством и другим —
бывает между листьями и снегом,
когда зеленоватый дачный дым
скользит в посёлок, собранный из Лего.

Малыш глядит на небо в две звезды,
плывя в своём голубеньком конверте.
Он смертен оттого, что смертен ты,
а ты опять не очень сильно смертен.

Смотри на свет, как будто в никуда.
Как будто ты вот этот, из коляски.
Вон – раз, два, три… четвёртая звезда
роняет огонёк бесцветной краски
на колкие последние цветы,
на жёлтый берег и неровный хворост.
Так просто и волшебно: «Всё есть ты»
Но чей тогда вот этот лёгкий голос?

К дождю

Пахнет невкусным обедом и красными грушами
(потому что на этом закате всё красное).
Чайки летают над бывшим городом Тушино,
падают к смутной воде и у воды становятся разными.

Человек на соседней скамейке роняет стакан.
Другой человек односложно его ругает.
Волк привыкает к железу и попадает в капкан,
а человек вообще ко всему привыкает.

А «человек вообще» это такое неясное,
очень смешное, и, в сущности, непоправимое.
Листья ракиты свисают пологие, красные.
Капли с них падают краткие, неуловимые.

О тенях
Где речка Сестра уходит от города Клина,
но откуда ещё видна надломленная золотая игла,
тихо и медленно, будто цветёт малина,
летит пчела.

Одинокая между громко летающих пчёл,
между шипящей листвы.
Всё, что я для чего-то и просто так прочёл,
немножко касалось полёта этой пчелы.

Немножко казалось, что даже плохие стихи,
даже стихи с прилагательным «злой»,
даже те, что ещё чуть хуже и те, что совсем плохи
оправданы этой продолговатой пчелой.

Самое интересное то, к чему осторожно:
вот неожиданно белая липа, тонкая, как весло.
Липа, пчела, оружие. Прочее — невозможно.
Холодно, светло, холодно. Холодно, светло.

Единое
Так в белоглазой тишине
густая тень идёт на дно:
негромко щёлкает в огне,
негромко щёлкает в окно
непобедимый тонкий страх;
звенит одно и об одном:
как будто долгий-долгий стих,
как будто тихий-тихий дом.
На языках земных.
На языке земном.
Tags: друзья, история моих бедствий
Subscribe

  • Егоров

    Вспомнили про Андрея Егорова снова. Совсем разные все стали, но такой печальный повод опять на минутку объединил:(…

  • О нас пишут. И говорят

    Удивительной милоты разговор о моих стишках из книги "Белые тепловозы" устроили Виталий Лейбин и Игорь Караулов. Это ссылка…

  • Простыл

    Второй раз за холодный сезон простыл. Такого не бывало, думаю, лет тридцать. Надо стареть и себя беречь. А так - потеплело, чибисы довольно чивкают.…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments