Андрей Пермяков (grizzlins) wrote,
Андрей Пермяков
grizzlins

НацБест продолжается

А одна из моих рецензий в Нацбесте состоит из цитат чуть более, чем наполовину. Хотя я так стараюсь не делать. Но просто Михаил Ардов написал книгу, где средняя длина фразы составляет 10 страниц. Сорок пять лет назад написал. Он вообще человек крайне интересный, священник альтернативной православной церкви, но... ну, короче, под катом смотрите. И книжку тож читайте



Михаил Ардов «Проводы: хроника одной ночи»

Зря Михаил Ардов оставил эту книгу под спудом на сорок пять лет. Может, конечно, сразу после написания распространять её и не стоило, во избежание неприятностей уж слишком серьёзных, но вот где-то на рубеже 1988-89 гг. она б вполне сыграла. Тогда разом случилось Тысячелетие Крещения Руси, легитимизировавшее православную веру, пошёл вал фильмов и книг, рассказывающих, какие мы идиоты и сколь убог наш быт, а также дозволили эротику. Вернее — перестали за неё сажать. И да: журнал Иностранная литература напечатал перевод Улисса.

Теперь же, читая длиннющие периоды, где одна фраза занимает десять и более страниц текста, испытываешь в основном удивление. Хотя нет: сперва всё ж скажем о хорошем. Эти длинные периоды абсолютно внятны. Ясно, конечно, что так сделано специально, но текст не запутывается в петельки, повторяя сам себя, не вязнет в зубах, не останавливается надолго. Так в кино иногда снимают долгие планы — романтично получается, коль умеючи. В данном случае навыки автора безусловны, это да.

Но о чём мы читаем-то? Вот привёл рассказчик к себе даму. Вернее, она сама пришла, замужняя. Не в первый раз и ясно для чего. Он второпях Библию прятал, то неудобно. Теперь, согрешив, весьма сыто кается: «…почему я, способный думать обо всём об этом, всё-таки продолжаю лежать на осквернённом ложе нагой с нагою же партнёршей, трусливо убравши Книгу от изголовья, лежу молча, прислушиваясь к звукам, которые доходят до меня сквозь тонкие стены и доски двери, я слышу топот и громкие голоса ссорящихся детей, слышу поспешные шаги Марь Иванны, которая мечется между своей комнатой и кухней, где идут приготовления к проводам, я лежу, уже непозволительно затягивая молчание после бурного приступа ласк, я уже нарушаю обряд, задерживаю его плавное течение, мне давно уже пора начать или новую серию объятий, или нежный незначащий разговор, а я всё медлю, медлю и медлю...».

Вот пришёл тем же вечером на проводы соседа в армию. Ужасается количеству спиртного, критически оценивает гостей. Они же — соседи: «…один из них даже делает вид, будто занят своей соседкой по столу — жалкой, тощей барышней лет двадцати пяти по имени Таня, живёт она в нашем же доме, только в подземной его трети, в подвале, и повадки у неё такие робкие, что, пожалуй, невозможно ей жить где-нибудь выше подземелья, даже в первом этаже, где она сейчас сидит в гостях за белой скатертью и тревожно поглядывает по сторонам своими чуть косящими намазанными глазами, поминутно встряхивает своей головкой, своими слипшимися волосёнками противоестественного цвета, который приобретается где-нибудь неподалёку, в какой-нибудь цирюльне на Пятницкой улице, она держит рюмку красной мерзости своими пальчиками с ядовито-алыми ногтями, она пришла в чёрной плиссированной, единственной своей парадной юбчонке, в бледно-оранжевой шерстяной кофточке с большим вырезом, из которого торчат жалкие её ключицы…». Прочие гости столь же унылы и безнадёжны. Надо ж: на пьянке думают о пьянке, а не о высоком.

Зато похмелье нормально прошло, герою улыбнулись Просветлённые. Только и этот пассаж мог казаться скандальным лишь тогда — лет сорок пять или тридцать назад. А теперь о неоднозначной роли Орды только ленивый смолчал: «…и Фатима, татарка, мусульманка, стоит в моих дверях, отказываясь войти в комнату, стоит, улыбаясь застенчиво и приветливо, стоит холодная и чистая, и я вдруг чувствую к ней любовь и благодарность за всё, за все триста лет образцовой веротерпимости, которую явили татары за время своего владычества на Руси, за дружбу и союз хана Сартака, сына Батыя, со святым великим благоверным князем Александром Ярославичем Невским, за этот союз, что уберёг наш народ от страшнейшего не ецкого пленения, — за всё, за русский национальный облик, за наш словарь и тюркские корни в нём, за мою татарскую фамилию, которая по-русски звучит лучше любой славянской, за всё, за всё, за всё, — а рядом с Фатимой стоит в дверях и тоже улыбается нам моя святая Марь Иванна, и эти две женщины — олицетворённый ислам и олицетворённое православие, они улыбаются нам, грешным, улыбаются всему миру, и я не знаю ничего на земле чище, лучше и мужественнее их, ибо это они…».

Тут есть фактическая неточность: в начале четырнадцатого столетия, когда монголы, бывшие до того язычниками, приняли Ислам, с веротерпимостью на какое-то время у них стало худенько, а на Руси прибавилось святых мучеников. Потом, конечно, Орда занялась внутренними усобицами, полегчало. Но дело не в исторических фактах, дело в восприятии мира и места своего в нём. И в дивном эпилоге романа, где стиль резко меняется, случается пожар. Повествователь оказывается на улице, спасши немного одежды, Библию и рукопись вот этой книги. Тут сходство с Васисуалием Лоханкиным делается едва ли не анекдотическим.

А потом глянешь на эту книгу иными глазами — вроде, и правда. Была такая жизнь, а люди, той жизнью недовольные, выглядели часто именно таким образом. И вот так себя вели. Специально исторический роман об этом уже не напишешь, а случайно вот он получился. Так что, может, и не зря книга сорок пять лет провела в ожидании. Текст-то остался, лишь жанр переменился.

Tags: книжки фб
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments