Андрей Пермяков (grizzlins) wrote,
Андрей Пермяков
grizzlins

Но так-то по одной рецензии вешать, дак замучаешься

Я поэтому тут просто ссылку оставлю с моей страничкой, где рецензии на нышений Национальный бестселлер. Ну, иногда кое-что буду вывешивать отдельно, да. Вот, например, про книжку Феликса Сандалова написал. Она называется Формейшен и рассказывает про панк-генерацию, которую мало кто заметил. Про москвичей начала девяностых. И, кстати, всегда хотел в рецензии какой-нибудь упомянуть Егора Белоглазова. Ну, вот.

http://www.natsbest.ru/Permyakov16.html

Андрей Пермяков

Феликс Сандалов "Формейшн. История одной сцены"

Хорошо, когда рецензию на книгу можно начать с личных и относительно свежих воспоминаний. Итак, в августе четырнадцатого года… Нет, не началась Мировая война. Потому что, во-первых, это был август пятнадцатого, а во-вторых — две тысячи пятнадцатого. Так вот: иду я в августе пятнадцатого года по электричке Рязань – Москва. Пьяный-пьяный. Жара, ходить не охота, но пришлось. Я сперва большим фотоаппаратом пассажиров фотокартировал, они меня погнали из насиженного вагона, а потом, выходя, ещё кого-то рюкзаком зацепил — так вообще бить хотели. Но я улыбнулся и они передумали.

Захожу в очередной вагон, а там сидят поэты Герман Лукомников и Валерий Нугатов. Трезвые. Мы с фестиваля памяти Алексея Колчева возвращались, но они только на один день ездили, потому и трезвыми были, наверное. Я околесную нёс, поддамши. Уважаемые литераторы смеялись, а потом Герман спрашивает:

- Это ты ко мне тогда с Ником Рок-н-Роллом приходил?



Нет. Ника я только из зрительного зала видел, а понятие «тогда» конкретизировано в рецензируемой книге: «Большинство этих концертов я устраивал дома у поэта Бонифация в его однокомнатной квартире около метро «Юго-Западная». Любой ведь знает: Бонифаций это Лукомников двадцать лет тому назад.

А вот дальше продолжать рецензию будет не так легко. Вернее, сложно будет определить её цель. Суть книги «Формейшен: история одной сцены» полностью отражена в её заголовке и подзаголовке. Она действительно описывает феномен московской панк-генерации, появившейся в самом начале девяностых. В центре повествования находится фигура журналиста-вокалиста-скандалиста Бориса Усова, лидера группы «Соломенные еноты». Описание добросовестное и поэтапное: истоки — старт — реакция — соратники — кризис — распад — превращение в легенду — значимость и влияние. Относительно каждого существенного момента приведено как авторское мнение, так и версии непосредственных свидетелей (они же участники). Версии, понятное дело, противоречивы, но зафиксированы самым добросовестным образом. И вот по формальной стороне дела сказать-то больше и нечего! Разве что отметить «огромный объём работы», «качественность и добросовестность методов» — что там ещё у нас пишут в отзывах диссертационных советов?
К счастью, как любое серьезное исследование книга Сандалова заставляет подумать. И главный вопрос, спровоцированный этим чтением, вероятно, будет звучать так: Почему у них не получилось? Если конкретней и с цифрами, то отчего такой интересный и смешной показатель, как число просмотров на Ютуб у песен групп Гражданская оборона и Соломенные еноты различается в сотни раз? Не в пользу группы Усова, конечно.
Сначала скажем про обстоятельства, не ставшие причинами этого. Например, тщательная фильтрация круга поклонников, демонстративное нежелание быть звездой, герметизм точно не при делах — Егор Летов фанатов тоже не жаловал. Наличие или отсутствие исполнительского мастерства тем более роли не играло. Факт, что «Рок-газета Энск» — самое, пожалуй, качественное издание о музыке начала девяностых — раз за разом признавала выступления Енотов худшими концертами года, для панков мог служить только добавочной рекламой. Впрочем, играть тогда не умели многие. Соломенных енотов на концертах отличал запредельный почти уровень насилия. Причём взаимного: бутылки летели не только из зала на сцену, но и обратно. И первыми не всегда начинали зрители. Ну, так Сид Вишез в своё время вообще избил Ника Кента велосипедной цепью. Опять же — лишь сугубая реклама.
Моменты прихода из полусамодеятельной журналистики и написания рецензий на собственные альбомы тоже повредить не могли. Панк со дня своего появления был наполовину журналистским феноменом. По крайней мере — за пределами США. В Америке-то он большей частью и остался в гаражах, но английские репортёры семидесятых вполне преуспели, знакомя почтеннейшую публику с выходками отпрысков этой самой публики.
Склонность к радикальной политике, чаще в правом её изводе, делу тоже вредила не сильно. Во-первых, газета «День» была вполне себе мощным рупором, во-вторых, антисемитизм оставался одним из немногих явных табу. А панку да запрет не сокрушить — как такое можно?
Даже обвинения во вторичности не катят. Это не было вторичностью. Идеи панка до эпохи Формейшена в России отработали несколько раз. Вернее, первыми тут, кажется, были ленинградцы золотой эпохи. Ещё в Союзе. Конечно, в чистом виде панк рубила тусовка Свина, но остальные группы, ставшие затем легендами, так или иначе воспринимали идеи Калифорнии и Лондона. Звуки Му или наоборот — группа Центр с Василием Шумовым уже работали, скорее, с деконструкцией панка (да-да, деструкцию тоже можно деконструировать). Сибирская волна, непосредственные предшественники Формейшена, ещё раз прокатились по панку — на свой манер. Но идей, созданных в середине семидесятых, хватит, кажется, надолго. Короче, вторичными были все, а не повезло Енотам.
Ну, и почему всё получилось вот так? Думаю, прежде всего ребята оказались не в том месте и не в то время. Англия семидесятых годов тихо подгнивала, стране требовалась встряска. Ну, вот и тряхнули: панки за ноги, Тэтчер за уши. Страна, конечно, имперского величия не вернула, но более-менее ожила. Такие процедурки иногда бывают полезными. У нас же всё происходило не в пример суровее. СССР рухнул весь и разом. Теперь представьте: из телевизора вам круглосуточно рассказывают, что, дескать, идёт первоначальное накопление капитала, слабым придётся лечь и не дёргаться, и тут ещё кассета с песнями про кошмары мира зверушек и важность бить первым. Цитата из книги: «уроки городской войны за самореализацию». Ужас, да ведь? И термин-то «самореализация» (по-русски — продажа себя) из учебника для эффективных менеджеров, и войну-то приходилось вести не с олигархами, а с такими же представителями неизворотливого большинства. Козье это дело.
А кризис был действительно тотальным. «Старые» рокеры имели некий опыт противостояния с системой, даже и с КГБ. Порой — довольно жёсткого противостояния, как, например, в Тюмени, где в 1985-м году Мирославу Немирову выдали помещение, аппарат, инструменты, сказали, что можно народ звать и водку пить, а в 1986-м всех повязали. Ну, да: собрали ребят в одну кучу, чтоб удобнее, и прихлопнули. Такой опыт создавал вокруг сибирских групп некоторый ореол, а им самим давал лишний повод усомниться в благе случившихся перемен. Первым, кажется, сориентировался Летов. Его тут же стали стебать, что вчера, дескать, коммунистов поносил, а сегодня — демократов. Ну, так а что делать, если эти оказались ещё хуже? Но главными всё ж были умение и привычка внешние обстоятельства более или менее игнорировать. Придавать им значение не больше, нежели дурной погоде.
Еноты же этого всего бэкграунда не имели, отчего обрушились не на главного врага, а на ближнего. Ещё цитата (авторов отдельных высказываний не указываю, в конце концов, книга представлена на премию от имени Феликса Сандалова, вот пусть он и отвечает за всех): «Протест Усова против времени, против поколения старших мне как сверстнику совершенно понятен: всегда казалось, что ребята старше нас лет на десять получили гораздо больше.
Когда мы пошли в школу, они уже драли телок под красное, слушали Uriah Heep и носили клеша, — все школьные годы они были бандой, а мы лошками. И весь протест нашего поколения в поздних восьмидесятых — это протест против этих старших братьев».
Ну, вот старшие братья, очухавшись от первого шока, малышню и уделали в очередной раз. Они снова предложили выход вбок и через, в то время, как новые лезли против системы в лоб. Тем самым системе немало потворствуя. Нельзя всё-таки одновременно декларировать, что играешь для молодых работяг в то время, как эти работяги на глазах превращаются в люмпенов, а твои поклонники их обзывают не иначе, как гопниками и регулярно фигачат. Да, неферы часто били первыми. Их этому телик учил и любимая музыка тоже. Опять цитирую: «Только хиппи были в стороне как люди неагрессивные, а для всех остальных агрессия была нормой жизни, потому что время и окружение были такими, что на миролюбии далеко не уедешь» — прогиб под «мир и окружение» засчитан в полный рост. Ну, так вот и появились у хиппи свои Умка, Комитет Охраны Тепла и прочий Чиж. А у работяг — Сектор Газа, например. Это у тех, кого блатняк (понтовое имя «шансон» жанру присвоят позже) всё-таки вызывал отторжение.
Напомним: на дворе начало девяностых. Соцсетей нет, серьёзные дяди (возрастом чуть же постарше музыкантов) пилят страну, мелкие братки тоже конкурентам не рады, системным партиям молодняк нужен лишь в качестве массовки. Кроме бегства от реальности в ролёвку или, опять же, к хиппарям оставался околофутбол и радикальная политика. Ну, и музыка, конечно — наше всё. От рока всё ещё ждали ответов даже люди, от природе к музыке не склонные. Вот фаны, нацболы да скины и составили костяк аудитории Соломенных енотов. Не самая миролюбивая публика.
Второй момент относительного неуспеха Формейшена был сугубо музыкальным. Предшественники ведь конкурировали сугубо меж собою. Западная музыка попадала в страну порционно и не ко всем. А тут сразу вал. Это как бы команда была вечным чемпионом области по футболу, а её сразу в Лигу Чемпионов. Такая открытость всему и разом многих сделала посмешищами. Упомянутая уже «Рок-газета Энск» с той же регулярностью, с какой выдавала Енотам призы за худшие концерты года, худшей группой называла Аквариум. Да, такие были ещё времена: вся непопсовая и неэлектронная музыка казалась подлежащей рассмотрению в едином поле. Так вот: Аквариум свои антиплюшки получал именно за старые заслуги: за присвоение чужой музыки, до коей он в семидесятые-восьмидесятые имел доступ, а прочие — нет. Но Гребенщиков, будучи человеком тёртым, сориентировался, ожил. А Соломенные еноты продолжили прямую конкуренцию, например, с Нирваной. Причём сами-то они этой конкуренции не хотели, но в условиях открытых шлюзов народ был волен делать выбор. Он и делал. Нирвана, пожалуй, была последней такой объединившей народ группой. Её и гопота любила, и волосатые, и панки, и все почти.
Упор на качество текстов и расплывчатый термин «энергетика» не выручил. Энергетика-то и у западных ребят была будь здоров, а тексты… Ну, вот смотрите: к зиме девяностого года по кассетам гуляло, постепенно теряя в качестве, две основных концертных записи Гражданской обороны. На первой из них, московской, 1988-го года, слов почти не разобрать, но сочетание бульдозереного рёва Егора Летова, где даже истеричные срывы казались продуманными, и гитарного хаоса доставляло невероятно. А уж когда на эстонском концерте он начал песню Неумоева про Малиновую девочку, так все дружно сказали: «Мы слышим тебя, Каа». Рок-тусовка только ж на словах независима. На самом деле эти ребята — такой коллективный Лис из Маленького принца. Ибо фанатство, т.е. сотворение себе кумира, с внутренней свободой сочетаются так себе. Словом, не было в голосе Усова сержантских ноток, столь необходимых для настоящего успеха. И с текстами они всё-таки переиграли, придавая им уж слишком много значения. Скажем, когда я слушаю группу Хикашу, то, естественно, не понимаю ни слова, ибо по-японски. Но чувствую, что метод, коим Коити Макигами кладёт с прибором на действительность, мне крайне близок.
Ладно. Так или иначе, а харизма и верность избранному пути это важные вещи. В какой-то момент Соломенные Еноты обрели статус легенды. Или даже мифа. По крайней мере — в рамках довольно обширной тусовки. Как водится, каждое действие мифологического героя обрастало сакральными смыслами. Ещё одна цитата: ««Однажды Усов купил в ларьке бутылку водки и банку сгущенки — сочетание в его стиле». Абсолютно нормальный набор продуктов же! Из этого можно приготовить коктейль «Будильник». Впоследствии этот коктейль получит название «Дебошир», что также отражает дух времени, но вне зависимости от нейминга напиток позволяет не вырубаясь передвигаться несколько суток автостопом или, скажем, записать одним заворотом большой музыкальный альбом.
Но миф так миф. Став центром притяжения, Усов собрал вокруг себя очень интересных людей. Вернее, они сами собрались. Сайд-проекты или просто близкие группе люди порою казались не менее интересными, чем исходная команда. Только время сильно изменилось и возникла ситуация, когда нетривиально реагировать на те или иные внешние обстоятельства стало очень сложно — по причине конкуренции смыслов. Вот поёт Алексей Фомин из «Министерства любви» песню о русской Камбодже:
«Мотыгой по голове и в яму,
Мотыгой по голове и в яму» —
Ну, и что? Это в чистом виде ощущения клерка к вечеру пятницы; квинтэссенция офисного отношения к миру. И тому клерку на более доступном языке спел о его проблемах Шнур. В то же примерно время. Или вот Александр Непомнящий исполняет отличную песню про вечный автостоп на русских дорогах. Но «Самурай» Егора Белоглазова прозвучал, кажется, чуть раньше. Хотя это не важно — раньше или нет, он иначе прозвучал, прежде всего. Ну, или вот совсем уж отличная песня Арины Строгановой «Посреди зоопарка». И ассоциируется она не с летовской «Мы уйдём из зоопарка», а, скорее, с отжигами витебской «Серебряной свадьбы». Именно на уровне подачи и манеры исполнения. Да: «Утро над Вавилоном» есть вполне такой лоу-фай вариант белорусских приколистов.
И всё это само по себе правильно и хорошо. Прекрасно ж, когда есть конкуренция и разные взгляды на одинаковые безобразия! Увы, но прекрасно лишь в абстрактном смысле. А когда человек тщательно выстраивает концепцию, обосновывая хотя бы для себя и ближнего круга почему прав именно он и почему верен сугубо его взгляд на мир, столкновение с иной реальностью чревато крахом.
Ещё цитата: «С 1987 по 1997 год ведь было полное ощущение, что можно все. Вообще все. Можно играть панк-рок, можно устраивать анархию на улицах, можно все в смысле буквального самоуничтожения, когда появились рейвы, где все вокруг тебя под психоделиками, а менты даже не знают еще, что это такое…». Вот это «можно» многих и погубило. Интереснее, когда нельзя. Причём не по ментовским причинам нельзя, а по сугубо творческим. Сделал человек шаг куда-то — всё, это его поляна. А выдавливать его оттуда, так только силы зря терять.
Но вообще, всё не очень сумрачно. Раз: Борис Усов жив два: судя по книге — выздоравливает и три: он остался легендой. Музыку, судя по всему, делать снова не намерен, но чего в жизни не бывает? Так или иначе, но у него и тех, кто пойдёт следом, теперь есть такой мощнейший пиар-ресурс, как Федеральный список экстремистских материалов. Двадцать лет назад его не было. Это ещё одна причина, отчего творчество «Соломенных енотов», «Лисичкиного хлеба» и других славных групп известно не столь широко. Дело, кажется, поправимое.
Tags: Джахат, бублики, культурный шок, филология
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments